Введение в проблему аутизма у детей


Аутизм у детей обычно рассматривается как вариант психотического поведения, присущий раннему детскому возрасту. Так, авторы одной из последних классификаций психозов детского возраста выделяют:

1) психозы раннего детства, или аутистический синдром, манифестирующие в 1-3 года;

2) дезинтегративные психозы, манифестирующие в 3-6 лет;

3) психозы позднего детского возраста, манифестирующие в 7-11 лет.

Другие исследователи также связывают аутизм с ранним возрастом, видя в нем возрастную модификацию психозов, ранний этап становления шизоидного поведения и т. д. Такая позиция, аргументированная в феноменологическом и возрастном аспектах, представляется вполне обоснованной, но не единственно возможной или исчерпывающей проблему.

Строго говоря, содержательным стержнем аутизма как клинического синдрома является недостаточность общения, неконтактность, некоммуникативность. В существующей литературе основное внимание уделяется решающей роли общения в развитии психики. Сформулированное Л. С. Выготским, это положение подверглось наиболее полной и всесторонней разработке. Гораздо менее изученной областью остается развитие самого общения, имеющиеся же работы посвящены психолого-педагогическому аспекту вопроса и рассматривают онтогенез общения в связи с включением ребенка в коммуникативные системы. Еще менее изученным является вопрос об общении как специальной функции психики, наличие и реализация которой обеспечивают возможность согласования действий индивидов и через него решающую роль общения в дальнейшем развитии психики. Между тем, клиническая, практика порождает специальную проблему способности к общению, контактности индивида и ее нарушений в виде недостаточности, ограниченной реализации или неадекватности. Это проблема широкого круга аутистических расстройств, в частности у детей.

Несоответствие потенциальных возможностей аутичных детей реальному развитию их личности и связанные с этим трудности социальной адаптации ставят перед детскими учреждениями и семьей особые задачи по лечению, воспитанию и обучению. Вследствие несовпадения позиций различных школ и направлений, преобладания представлений о тождественности аутизма при различных заболеваниях, неоднородности наблюдающихся групп больных состояние проблемы характеризуется противоречивостью и несопоставимостью получаемых данных. Один из путей преодоления этих трудностей связан со сравнительным изучением аутизма в структуре различных расстройств психики и открывающимися при этом перспективами повышения эффективности помощи аутичным детям.

Сформулированный подход, естественно, имеет свои ограничения и не только не противопоставляется другим подходам, но мыслится как связанный и взаимодействующий с ними в рамках системного изучения общения.

К истории проблемы аутизма. Проблема детского аутизма сформулирована Kanner в 1943 г. и разрабатывалась им и его сотрудниками в течение многих лет. Однако подобные состояния привлекали внимание исследователей и ранее. В ряде обзоров литературы содержатся указания на наблюдения Haslam и Conolly экзогенных расстройств психики, близких к детскому аутизму в современном его понимании. Itard в ряде публикаций 1801 — 1807 гг. описал историю Виктора, пойманного в лесах Аверона в возрасте 11 -12 лет и до этого не общавшегося с людьми. Вопреки мнению Pinel о наличии у мальчика врожденной идиотии, Hard, пользуясь создаваемыми им самим методами обучения, сумел достичь существенного улучшения в социальном поведении ребенка.

В литературе начала XX в. можно встретить отдельные описания аутистического поведения у детей в связи с врожденными церебральными расстройствами и эмоциональной травмой в раннем детстве. В западной литературе за статьями Kanner и Asperger последовало лавинообразно нараставшее количество публикаций. К 60-м годам сложился своеобразный аутистический бум — аутизму посвящались монографии, специальные выпуски периодической литературы, многие проблемы пересматривались и рассматривались через призму детского аутизма. В 70-х годах отношение к этой теме становится более сдержанным, хотя уделяемое ей внимание остается весьма значительным. Описания все больше уступают место их критическому анализу и изучению механизмов аутистического поведения, усилению поисков методов лечения и коррекционной работы. В высказываниях многих исследователей зазвучала неудовлетворенность расширительной диагностикой детского аутизма, который угрожал стать «большим котлом» детской психиатрии. В 1973 г. Kanner заметил, что истекшие со времени первого его описания 30 лет не принесли существенного прогресса в понимании проблемы. В последующие годы подрастает количество исследований, посвященных физиологическим, биохимическим, психологическим и другим параклиническим аспектам детского аутизма, ценность которых нередко снижается благодаря сохраняющейся клинической неопределенности проблемы.

В работах Г. Е. Сухаревой, Т. П. Симеон, М. О. Гуревича, М. О. Гуревича и М. Я. Серейского, В. А. Гиляровского, А. И. Винокуровой, Н. И. Озерецкого, Е. А. Осиповой и др., выполненных в 20- 30-х годах у нас в стране, содержатся не только клинические описания различных аутистических состояний, но и сохраняющие свое значение этиопатогенетические гипотезы и доказательства, клинические группировки, материалы к дифференциальной диагностике и лечению. Аутистические картины описываются в рамках шизофрении, шизоидных психопатий и шизоформных состояний разного генеза.

Первые публикации советских авторов, посвященные детскому аутизму как специальной проблеме, вышли из школы проф. С. С. Мнухина и подводили итоги оригинальных разработок, начатых им в 40-х годах независимо от Kanner и Asperger. Они послужили началом обсуждения, масштабы которого в настоящее время достаточно широки.

В последнее время заостренно-полемический характер обсуждения проблемы детского аутизма начинает уступать место более сдержанному и корректному подходу, учитывающему многообразие описываемых этим термином состояний. Детский аутизм обстоятельно обсужден в ходе дискуссии по международным перспективам изучения детских психозов (материалы ее помещены в Intern. J. Mental Health, 1973-1974), основой для которой послужил перевод на английский язык монографии М. Ш. Вроно «Шизофрения у детей и подростков», на прошедшем в 1979 г. в Москве Всесоюзном симпозиуме по вопросам детской и подростковой шизофрении.

Терминология. После выхода в свет работы Bleuler термином «аутизм» стали обозначать присущий шизофрении уход от реальности. И, хотя сам Bleuler считал, что существует широкий спектр аутистических механизмов и проявлений, и предлагал присущие шизофрении нарушения обозначать как «дереистические» (dereistic) в отличие от аутизма, в клинической психиатрии стало традиционным понимание аутизма как специфически шизофренического нарушения, подкрепляемое обычно ссылками на Bleuler и Kretschmer. Многие попытки определения аутизма касаются различных его аспектов: мысли подчиняются аффективным потребностям, т. е. желаниям или опасениям, преобладание замкнутого образа жизни при активном невосприятии окружающей среды, отсутствие потребности в совместной предметной деятельности, болезненное погружение в свои мысли, изоляция и антропофобия, наличие наряду с уходом от реальности активных тенденций личности и т. п.. В соответствии с описанием Bleuler обращается внимание на противоположность аутистического и реалистического мышления и на возможность их сосуществования в норме и патологии. Недостатком имеющихся определений является их описательность, и они расцениваются как неоднозначные и неудовлетворительные.

Аутизм, аутистическое мышление и производные от них термины используются как для описания, так и для объяснения нормальной психики и широкого круга психических расстройств, Вводится, например, понятие «аутистической проекции», т. е. проецирования содержания потребностей на воображение, сновидения, интересы. В этом смысле аутистическим является, например, более раннее опознание нечетких изображений пищи голодными испытуемыми. Характеризуя содержание шкалы аутизации в адаптированном варианте, Б. Березин и соавторы пишут, что для лиц с высоким уровнем профиля по этой шкале характерны ориентировка главным образом на внутренние критерии, утрата способности к интуитивному пониманию окружающих, к проигрыванию их ролей и в связи с этим нарушение адекватного эмоционального реагирования. Различие между широкой психологической концепцией «аутистического» и аутизмом как клиническим признаком состоит, очевидно, в том, что в рамках нормальной психики возможны все виды аутистического мышления при сохранении возможности произвольного управления им, тогда как в патологии эта возможность нарушается или утрачивается.

Семантические трудности еще более возрастают при обращении к детскому аутизму. Многие исследователи подчеркивают, что он не идентичен аутизму в традиционном смысле как специфически процессуальной патологии мышления, a Wing полагает, что применительно к состояниям, именуемым сегодня детским аутизмом, следовало бы вообще отказаться от термина «аутизм».

Попытки дифференцированного использования терминов «аутизм» в рассмотренном смысле и «аутичный» в смысле Kanner успеха не принесли, и термин «аутичный» теряет смысл из-за слишком широкого применения. Дети с аутистическим поведением описываются при помощи множества диагностических категорий: ранний инфантильный аутизм, синдром Каннера, инфантильный аутизм, детский аутизм, атипичные дети, неконтактные дети, атипическое развитие, атипические психозы, симбиотические психозы, ранние детские психозы, детская и ранняя шизофрения, болезнь Геллера, своеобразные олигофрении, псевдо олигофрении, псевдо аутизм, шизоформные синдромы, шизоидная психопатия, аутистическая психопатия, симптоматический аутизм и мн. др. Предлагаются и новые термины, например педофрения. Нередко под названием аутизма в одном случае описываются кататонические, в другом — бредовые, в третьем — невротические расстройства. Семантическая вариабельность терминологии маскирует различие концепций, ибо психиатры различных школ и направлений используют одни и те же термины, вкладывая в них разный смысл, и наоборот. Отражая реальные трудности в решении проблемы, это приводит к накоплению несравнимых и противоречивых данных на всех уровнях исследования и чрезвычайно затрудняет обмен достоверной информацией. По-видимому, перспективы отказа от термина «детский аутизм» в обозримом будущем нереальны. Да и задача заключается не в отказе от одних и создании других, а в уточнении содержания уже существующих терминов.

Исходя из рассмотрения общения как функции психики, мы предложили следующее определение: аутизм как психопатологический синдром характеризуется недостаточностью общения, формирующейся на основе первичных структурных нарушений или неравномерности развития предпосылок общения и вторичной утраты регулятивного влияния общения на мышление и поведение. Под предпосылками общения имеем при этом в виду широкий круг качеств психики, обеспечивающих: а) возможность адекватных восприятия и интерпретации информации; б) достаточность и адекватность выразительных средств общения; в) взаимопонимание с его регулирующим влиянием на мышление и поведение и г) возможность адекватного планирования и гибкого варьирования поведения, выбора способа и стиля общения. Если личность представляет собой определенным образом организованную систему отношений, то предпосылки общения являются функцией развивающейся психики.

Эпидемиология аутизма. Kanner отмечал преобладание перворожденных мальчиков, однако Lotter и Treffert не подтвердили этого. Wing, обобщая данные многих исследований, пришла к заключению, что в семьях с двумя сибсами скорее поражается первый, при возрастании числа сибсов вероятность поражения больше у последующих.

Kanner сообщил о 150 случаях детского аутизма из наблюдавшихся им за 30 лет 20 000 детей с различными нарушениями психики. В специальных представительных исследованиях приводятся следующие данные: 2 % клинических наблюдений, 1:36 500 клинических случаев, 0,017% детского населения до 15 лет, 4,8: 10 000 для ранних детских психозов и 0,7: 10 000 для синдрома Каннера, 4,5:10 000 для ранних детских психозов, 2,4:10 000 для аутистических синдромов и 2,1:10 000 для синдрома Каннера. Исходя из распространенности рассчитывается потребность в организованной помощи для лиц с широким кругом аутистических нарушений: на 250 000 населения — 46 мест для детей до 16 лет и 140 мест для взрослых в специализированных «дневных» службах, 21 и 106 мест соответственно — в различного рода стационарных и круглосуточных учреждениях.

Клиническая картина аутизма. Согласно описанию Kanner, ранний детский аутизм характеризуют: 1) невозможность устанавливать отношения с людьми с начала жизни; 2) крайняя отгороженность от внешнего мира с игнорированием раздражителей до тех пор, пока они не становятся болезненными; 3) недостаточность принятия позы готовности при взятии на руки; 4) недостаточность коммуникативного пользования речью; 5) блестящая механическая память; 6) эхолалии; 7) крайняя буквальность в использовании слов; 8) извращенное использование личных местоимений; 9) нарушения пищеварения на 1-м году жизни; 10) резкий страх определенных громких звуков и движущихся объектов; 11) монотонное повторение звуков и движений; 12) страх изменений в обстановке; 13) однообразие спонтанной активности; 14) монотонные механические игры с неигровыми предметами; 15) впечатление хорошего интеллекта благодаря успешности в отдельных навыках и умному выражению лица; 16) серьезное выражение лица, напряженное в присутствии людей и удовлетворенное при их уходе; 17) хорошее физическое здоровье.

Необходимым условием диагностики детского аутизма считают возникновение симптоматики не позже 2-4 лет. Особенности периода младенчества, обычно устанавливаемые ретроспективно, рассматриваются как возрастные модификации клинической картины. В поле зрения врача ребенок попадает, как правило, не ранее 2-3-го года жизни. Ной тогда родители затрудняются в описании его состояния и развития, прибегая к общим оценочным категориям: «странный, не такой как все». Возраст первого обращения к врачу связывают с особенностями речевого развития, внесемейной социализацией.



Аутичный ребенок не вступает в обычное для его возраста общение. Уже на 1-м году жизни при попытке взять его на руки выявляется недостаточность принятия позы готовности, ригидность или пассивность. Tustin полагает, что ригидность характерна для детей с шизофренией, а пассивность — с детским аутизмом.

Зрительное внимание чаще избирательно или фрагментарно. Характерны непереносимость взгляда в глаза, «периферическое зрение», «бегающий взгляд». «Глаза видят правильно», но ребенок не уделяет этому внимания, смотрит «сквозь людей», ходит «мимо людей» и относится к ним как к неодушевленным носителям отдельных интересующих его свойств. Полагают даже, что непереносимость взгляда в глаза сама по себе — достаточный признак для диагностики детского аутизма, что иллюстрирует, как нам кажется, скорее расширительную трактовку аутизма, чем диагностическую ценность симптома. В экспериментальной ситуации аутичные дети в отличие от здоровых сверстников больше смотрят на взрослого, когда его глаза прикрыты, а поведение их отличается при этом большей свободой и легкостью движений.

Отсутствие или недостаточность реакций на зрительные и слуховые раздражители делает аутичных детей настолько похожими на слепых и глухих, что многие из них первоначально так и расцениваются.

При общей недостаточности контактов предпочтение отдается контакту со взрослыми. Симбиотический характер привязанности к матери, когда таковая возникает, благодаря отсутствию контактов со сверстниками и другими людьми не изменяет общего впечатления аутичности.

Нарушены и предметные отношения. Используется необычный игровой материал, в том числе предметы домашнего обихода, не имеющие игровых функций. Обращение с любым игровым материалом ригидно, негибко. Аутичный ребенок не вступает в коммуникативные и ролевые игры, а игровая деятельность в целом характеризуется как несимволическая, лишенная воображения и стереотипная.

Характерно стремление к сохранению и поддержанию неизменности окружения (феномен тождества) — в основном за счет малоинформативных для нормального восприятия и мало-динамичных деталей обстановки. Аутичный ребенок, не обращая внимания на людей, может реагировать тревогой или возбуждением на исчезновение годами висевшего в углу старого зонтика или старой шляпы с вешалки.

Реакции на окружающее часто непредсказуемы и непонятны. Своеобразие общения и по-своему целенаправленное реагирование на окружение в более легких случаях связывают с «контрастными» чертами личности. Нарушения социальных контактов наиболее стойки, хотя могут проявляться непостоянно и с возрастом сглаживаются быстрее других симптомов.

Особенности развития речи и языка включают в себя широкую гамму нарушений. Речь не столько служит целям общения, сколько отвечает необходимости называть предметы и повторять услышанное. Недоразвитие или задержка развития речи часто служит первым или решающим сигналом неблагополучия и нередко обусловливает необходимость дифференциального диагноза с афазией. Этому способствует и нередкая у аутичных детей склонность определять предметы по их функциональном свойствам. Мнению об афатических нарушениях, определяющих социальную изоляцию, противостоит мнение о недоразвитии коммуникативной функции речи, имитирующем афазию. Специальное изучение показало, что кроме вторичных нарушений общения, у детей с афазией существует и своеобразный афатико-аутистический тип расстройств, который коррелирует с хорошим ранним развитием, началом после тяжелых заболеваний с гипертермией и судорогами, наличием характерных для детского аутизма особенностей речи и поведения, нарушениями ЭЭГ с левосторонним акцентом. Иногда используется уклончивый термин «дисфазия».

У части детей речь развивается с задержкой, но при этом обнаруживает те же особенности, что и речь детей с нормальным или даже ускоренным ее развитием. К ним относятся хорошая механическая память и ригидность имитации, «фонографичность», «попугайность», «отсроченные эхолалии», из-за которых родители нередко переоценивают возможности больных детей.

Свойственное аутичным детям неправильное использование личных местоимений, называние себя во втором или третьем лице связывают как с эхолалией, так и с недостаточной аутоидентификацией. В связи с этим отмечают, что аутичные дети не эхолалируют местоимение «я», даже если оно стоит в конце фразы, и не совершают обычной для эхолалии здоровых детей замены «я» на «ты». Lutz высказано предположение о задержке формирования понятия «они», необходимого для формирования «я», но оно не доказано им. Примерно тогда же и независимо от Lutz это явление прослежено нами на клиническом материале ич в связи с динамикой других симптомов оценено как закономерность познавательного развития, в частности — аутичных детей.

Речи детей с аутизмом присуща «буквальность», употребление абстрактных слов «в ситуативном смысле конкретного реализма». Язык при этом неадекватен, метафоричен и часто понятен лишь самому ребенку или узкому кругу близких людей — не исключено, что содержательные рамки этого симптома часто расширяются. Психолингвистический анализ показывает, что аутичные дети обладают ограниченной, но специфической языковой компетенцией и чаще используют редкие у здоровых детей специфические лингвистические стратегии.

Речь бедна выразительными и эмоциональными проявлениями, недостаточно и однообразно тонизирована, ритмизованна и модулирована. Хотя многие дети в конце концов достигают обычного по формальным признакам словесного общения, определяющей характеристикой их речи является недостаточность социального контекста и коммуникативных функций.

Описывается широкий круг нарушений моторного поведения. На 1-м году это вращение кистей рук перед глазами, стереотипное шевеление пальцами и ладонями, пронация — супинация и сгибание — разгибание рук. К концу 1-го года и позже отмечаются комплексные «ритуальные» движения либо элементарно-подражательного характера, либо редуцированные до уровня примитивного выражения эмоций: раскачивания, биения туловищем или головой, необычные повороты тела и др. К ним близки и некоторые игры — верчение, перекладывание, пересыпание. «Ритуальное» поведение рассматривают как следствие недостаточной интеграции «я», как результат приспособления к ограниченному набору реакций с известным результатом, как обсессивные проявления на фоне контрастной структуры личности. Hutt считает стереотипии адаптивным механизмом, направленным на снижение высокого уровня возбуждения кортикальных образований.

С началом ходьбы выявляются особенности походки: на цыпочках, вприпрыжку, «походка спастика», которые некоторыми исследователями рассматриваются как фиксация ранних фаз развития. Моторика в целом развивается атипично и асинхронно.

Мимика описывается во множестве выражений: недетское, маловыразительное, осмысленное, вдумывающееся, совершенное, задумчивое и сонное, как прорисованное карандашом лицо, лицо принца. Последнее выражение, как нам кажется, наиболее точно передает образно-эмоциональный компонент восприятия наблюдателем мимики аутичного ребенка. Большинство особенностей моторики по миновании раннего детства значительно видоизменяется или исчезает.

Общей чертой почти всех работ клинического направления является перечисление симптомов детского аутизма при малой интенсивности попыток установления их взаимозависимости, взаимосвязи, что затрудняет постижение той внутренней логики довольно разнообразных сочетаний отдельных симптомов, которая, собственно, и определяет специфику детского аутизма. Эти трудности хорошо прослеживаются в попытках описания целостной картины. Так, Rutter в одной из статей цитирует описание из проекта глоссария ВОЗ:

Реакции на слуховые и зрительные раздражители аномальны, понимание разговорной речи затруднено. Развитие речи задержано, а если речь развивается, она эхолалична, нарушено произношение, грамматические структуры незрелы, отсутствует возможность пользования абстрактными понятиями. Нарушено коммуникативное использование речи и жестикуляции. Проблемы социальных отношений наиболее тяжелы до 5 лет и включают непереносимость взгляда в глаза, отсутствие социальных привязанностей и игровой кооперации. Способности к абстрактному и символическому мышлению, игровому воображению снижены. Интеллект варьирует от тяжелого снижения до нормы и выше. Достижения обычно лучше в заданиях на механическую память или зрительно-пространственных операциях, чем на символических или языковых шкалах.

Американская   исследовательская   группа(GAP) дает сходное описание аутизма.

Ранний детский аутизм проявляется в первые месяцы или на первом году жизни недостаточностью у части младенцев привязанности к матери. Ребенок остается отгороженным, обнаруживает мало признаков социального контакта и  поглощен занятиями с неодушевленными предметами. Речь развивается с задержкой или отсутствует, но и когда она есть — не служит целям общения. Ребенок обнаруживает сильную потребность в сохранении и поддержании неизменности окружения, он склонен противодействовать изменениям и реагирует выраженными вспышками гнева или острой и сильной тревогой, когда изменяется что-либо привычное. Сон и питание часто связаны с серьезными трудностями. Часты двигательные стереотипии, нередко — странные или примитивные. Интеллектуальное развитие может быть нормальным, ускоренным или недостаточным и неравномерным.



Разнообразие клинических проявлений и их описаний обусловили множество попыток выделения основных симптомов, «опорных пунктов диагностики», из числа которых наиболее удачным — полным и клинически ориентированным — нам представляется диагностический перечень Wing. Сравнивая различные диагностические перечни, De Myer справедливо отмечает, что многие из них относятся к детской шизофрении. Характерными для детского аутизма эти исследователи считают: 1) эмоциональную изоляцию с начала жизни; 2) недостаточность речевого общения; 3) монотонное пользование предметами, не соответствующее их реальным функциям; 4) задержку развития ролевых игр. Из сравнения имеющихся описаний, и диагностических перечней следует, что кардинальными признаками детского аутизма являются самоизоляция с начала жизни и феномен тождества.

Поиск «ведущего поражения». Высказываются разноречивые мнения о ведущей роли эмоциональной недостаточности, о повышенной сенситивности, о качественном своеобразии и задержке развития эмоциональности. Отмечаемые одними исследователями нарушения отношений и понимания эмоций окружающих, дефект интуиции, по мнению других, могут зависеть от особенностей восприятия и переработки информации, визуальной агнозии, нарушения синтеза элементов восприятия. Тревога при детском аутизме подчиняется общим закономерностям и рассматривается как вторичная. Мнение об аутизме как проявлении или следствии депрессии оспаривается на основании клинического анализа. Как возможное ведущее нарушение обсуждаются «сенсорный дефект», «ограниченная перцепция», «дисфункция рецепции», «дефект интеграции сенсорных стимулов», «дефект восприятия и переработки информации», «дефицит центральной обработки информации», «перемещение познавательного развития с экстеро- на интероцептивные структуры личности» и другие сходные понятия. Эти явления, как полагают, могут приводить к гипо- или гиперреакциям, сочетающимся у одного ребенка  или встречающимся изолированно, а также к поиску раздражителей и спонтанному самораздражению для получения сенсорной и вестибулярной стимуляции.

«Сверхизбирательность внимания» понимается как следствие затрудненного переключения. Высказано мнение о сенсомоторной недостаточности, которую связывают с патологией вестибулярной системы. Допускается возможность повреждения кодирующих систем с последующей межсистемной дезорганизацией и дефицитарностью обобщенного имитирующего поведения.

Среди познавательных нарушений выделяют прежде всего недостаточность формирования понятий, синкретизм, который рассматривается то как первичное по отношению к расстройствам восприятия, то как вторичное нарушение. Некоторые исследователи считают их следствием социальной отгороженности. Asperger подчеркивал, что при аутистической психопатии мышление характеризуется оригинальностью, творческими свойствами (creativity). Своеобразное аутистическое фантазирование, отмечаемое при аутистических синдромах разной нозологической принадлежности, иногда связывают со сверхценным характером деятельности.

Мнение Kanner о том, что при описанном им синдроме и родственных состояниях больной кажется (выделено нами) слабоумным вследствие эмоционального столкновения с развертыванием познавательной деятельности, имеет своих сторонников и опирается на наблюдения значительного улучшения показателей умственного развития в ходе лечения и на трудности различения функциональной и органической недостаточности. Возможна аналогия с замедленной картиной нормального развития. Высказываются и встречные мнения: о близости аутизма и олигофрении в силу сходства их причин, о вторичности аутизма при олигофрении в связи с недоразвитием органов чувств, об аутизме как варианте олигофрении, о частоте шизоидных черт и наследственной отягощенности у олигофренов, о существовании олигофрении  аутистического  типа. В этом плане привлекают внимание описания idiot savant и мнение о роли эйдетизма при таких состояниях.

Попытки тестирования интеллекта не принесли ожидавшейся ясности и многими психиатрами признаются недостаточно надежными. Данные о снижении интеллекта распространяются не на всех аутичных детей. Это приводит к мнению скорее о языковой недостаточности, чем о глобальном снижении интеллекта. Возможны различные вариации показателей интеллекта, парциальное снижение интеллекта с островками нормальных функций. Положение о языковой недостаточности получает сильное подкрепление в результатах тестирования, указывающих на западение результатов по вербальным субтестам и не менее сильное опровержение в несовпадении с целым рядом клинических и патопсихологических признаков.

В целом же поиск «ведущего поражения» затруднен расширительностью и противоречивостью диагностики детского аутизма. Кроме того, представляется вообще сомнительным, что приемлемая гипотеза «ведущего поражения» может быть сформулирована на основе анализа какого-либо одного, пусть даже наиболее яркого и частого, клинического, физиологического или психологического нарушения. «Ведущее поражение» в том, в общем-то механистическом, смысле, который либо прямо вкладывается в этот термин, либо предполагается за ним, вообще не может быть, как нам думается, обнаружено.

Синдром детского аутизма и аутистическая психопатия. Практически одновременно с Kanner и независимо от него австрийский педиатр Asperger описал состояния, названные им аутистической психопатией. В отличие от синдрома Каннера, хотя и «при крайнем сходстве с ним», ядро личности при этих состояниях, по мнению Asperger, не нарушено. Позже он сформулировал вывод, согласно которому собственные его наблюдения и наблюдения Kanner относятся к совершенно разным состояниям. Этот вывод поддержан рядом исследователей и перекликается с более ранними и, по-видимому, неизвестными ни Kanner, ни Asperger выводами и мнениями советских психиатров.

По видимому, представленные различия не мыслились A. van Krevelen как абсолютные, ибо годом позже он квалифицировал детский аутизм как результат органического поражения мозга у лиц с предрасположенностью к аутистической психопатии. Клиника аутистических психопатий описывается и анализируется в ряде работ. В основной массе литературы вопрос о дифференциации детского аутизма и аутистической психопатии, равно как и аутистической и шизоидной психопатий, либо не ставится, либо высказываются мнения, в общем сводящиеся к тому, что детский аутизм представляет собой ранние этапы становления шизоидно-аутистической психопатии.

Синдром Каннера и шизофрения. Выделив синдром раннего детского аутизма, до этого не имевший специального места в психиатрической нозологии, Kanner предложил относить его к ранним шизофреническим проявлениям. Однако здесь же он указал на отличия описанного им расстройства от принятого в США понимания детской шизофрении Potter, близкого к пониманию Г. Е. Сухаревой, Т. П. Симеон и других психиатров. Ссылками на эту работу Kanner обычно подкрепляются доводы и сторонников, и противников отождествления шизофрении и детского аутизма. Интерпретация последующих высказываний Kanner не менее противоречива, чему, впрочем, есть основания. С одной стороны, в своем руководстве по детской психиатрии он описывает детский аутизм в главе «Шизофрения», с другой — он настаивает на их различии. Сам Kanner и его последователи высказываются в том смысле, что имеется в виду не болезнь, называемая шизофренией, а шизофрения как широкий синдром с неясным пока патогенезом. В ходе многолетней дискуссии по этому вопросу высказан ряд доводов за и против отождествления этих расстройств.

Их тождественность обосновывается тем, что: 1) в дальнейшей жизни развиваются свойственные шизофрении нарушения; 2) наследственная отягощенность велика и, скорее всего, не зависит от возраста манифестации; 3) более низкая заболеваемость в семьях аутичных детей связана с более низкой репродуктивностью последних; 4) родители аутичных детей кажутся более интеллектуальными, так как они больше знакомы с симптоматикой аутизма и чаще обращаются за помощью; 5) данные тестирования ненадежны. В этом случае их различия более вербальны, чем истинны, и дело вкуса — как квалифицировать состояние ребенка.

Имеет свои аргументы и противоположная точка зрения: 1) бред и галлюцинации даже в юношеском возрасте отсутствуют при детском аутизме и обычны при шизофрении; 2) детский аутизм достоверно преобладает у мальчиков, а при шизофрении распределение по полу равномерно; 3) шизофрения редка в семьях аутистов — у родителей аутистов она встречается в 10 раз реже, чем у родителей больных шизофренией (1% против 10%), а значит — генетическая связь этих расстройств не подтверждается; 4) социальный и интеллектуальный статус родителей аутичных детей более высок; 5) свойственные шизофрении ремиссии и рецидивы не присущи детскому аутизму; 6) при детском аутизме чаще перинатальные осложнения; 7) обязательный для шизофрении период нормального развития отсутствует при детском аутизме; 8) различна и структура аутизма: при шизофрении — активный уход от реальности, при синдроме Каннера — задержка развития социальных отношений. В этом случае диагностика синдрома Каннера или шизофрении имеет принципиальное значение, побуждая к исследованию различий и определяя разные терапевтические стратегии. Даже если различия в конце концов не подтвердятся, такой путь представляется более перспективным и продуктивным.



Окончательных данных в пользу одной из точек зрения не получено, и дискуссия выглядит зашедшей в тупик, когда стороны оперируют идентичными аргументами, доказывая разные точки зрения, либо отвергают или игнорируют, но не опровергают, аргументы оппонента. Широта и разнообразие группы детского аутизма и расширительная диагностика шизофрении делают возможность получения окончательных доказательств вообще сомнительной. В известном смысле этот пессимистический вывод подтверждается анализом хода рассуждений King: сопоставление всех различий приводит к заключению, что детский аутизм является заболеванием, которое через детскую шизофрению связано со взрослой. Не менее пессимистичны и результаты недавней дискуссии с участием ведущих французских педопсихиатров. Как справедливо замечает Makita, если считать детский аутизм и шизофрению самостоятельными нозологическими единицами, дискуссия лишена предмета, а если считать аутизм неспецифическим синдромом, нет оснований и смысла обсуждать его только как разновидность шизофрении.

В отечественной литературе также уделяется внимание анализу этой проблемы. Исследования М. Ш. Вроно и его сотрудников привели к выводу о неоднородности синдрома Каннера и преимущественном отношении его к шизофрении. Из 32 больных с картинами синдрома Каннера, выявленных при обследовании 300 больных с детской шизофренией, лишь 9 были отнесены к «истинному» синдрому Каннера (в ходе катамнестического наблюдения это количество сократилось до 8), который в этих случаях рассматривается как своеобразная врожденная аномалия развития, занимающая промежуточное между олигофренией и аутистической психопатией место. У остальных диагностированы детская шизофрения в доманифестном и инициальном периоде либо постпроцессуальные изменения в результате скрыто протекавшего или нераспознанного шуба. Среди критериев дифференциальной диагностики решающее значение отводится динамическому наблюдению. Подробное освещение вопросы дифференциальной диагностики детского аутизма получили в работах С. С. Мнухина.

Широкий круг противоречий, возникающих при обсуждении соотношения детской шизофрении и детского аутизма, отражает внутреннюю противоречивость самого предмета обсуждения. Апелляция к катамнестическому методу едва ли может полностью прояснить ситуацию. Серьезные перспективы, скорее всего, связаны со сравнительным изучением аутизма при шизофрении и других расстройствах психики, а также с осуществлением программ проспективного лонгитюдного наблюдения, накопление результатов которых должно дать более глубокий и достоверный материал для выводов.

Обсуждение этиологии и патогенеза детского аутизма, диагностические критерии которого остаются предметом дискуссий, отличается неизбежной разноречивостью, когда не всегда ясно, этиопатогенез чего именно обсуждается.

Первая этиопатогенетическая гипотеза, сформулированная Kanner, сводилась к утверждению этиологической роли высокого социально-экономического статуса родителей, их рассудочной   интеллектуальности   и   эмоциональной холодности, благодаря чему родители не обеспечивают ребенку воспитательной атмосферы, необходимой для развития общения. Эта гипотеза явилась предметом широкой дискуссии, в конце концов обусловившей отход от нее самого автора.

Мнение о более высоком, чем в популяции, социально-экономическом статусе родителей опровергается на основе распределения аутичных детей в разных социальных слоях, семей аутистов — неаутистов, семей аутистов с нормальным контролем. Одно из последних сообщений на эту тему основано на изучении 105 аутичных детей и их семей. Диагноз в каждом случае устанавливался тремя психиатрами. По критериям 2-го издания «Диагностического и статистического руководства по психиатрии» Американской психиатрической ассоциации дети расценены как страдающие детским типом шизофрении, а по критериям 3-го издания — как аутичные. Оценивая социально-экономический статус семей по 5-балльной системе (1-высший и 5 -низший балл), авторы выявили следующее распределение: 1 — 10 семей, 2 – 21, 3-13, 4 — 24 и 5 -31. Выводы из этого исследования существенно затрудняются неопределенностью диагноза и отсутствием данных по группам сравнения, в том числе о популяционном распределении социально-экономического статуса семей.

Эмпирическое впечатление о более высоком, чем в популяции, интеллекте родителей иногда может быть обусловлено их более высоким социально-экономическим статусом (если он действительно таков), но, не подтверждаясь в сравнительных исследованиях, признается сомнительным.

Взгляды на роль эмоциональной холодности родителей претерпели значительные изменения. Мнение Kanner о том, что среди них мало действительно сердечных людей, перекликается с мнением Asperger, что эксцентричность родителей маскируется их положением в обществе. Отмечают холодность отца, матери, обоих родителей, холодность и эгоцентричность матери в сочетании с пассивной мягкостью и депрессивной ориентацией отца, обсессивные черты у родителей, влияние установки (attitirde) матери и обращенной к ребенку материнской речи, воспитание по типу гиперпротекции с инфантилизацией и воспитание по типу заброшенности, отвергание ребенка с врожденным поражением центральной нервной системы и т. д. В целом, характерологический портрет родителей весьма неопределенен.

Мнение о родителях как о склонных к абстрактности, холодных и отгороженных, до такой степени патогенных лицах, что в общении с ними ребенок приобретает опыт механического, формального контакта с людьми вообще, встретило возражения клинического и этического порядка. Было отмечено, что поведение матери является реакцией на поведение ребенка, не умеющего использовать мать для построения опыта общения, а растерянные перед лицом аномальности ребенка и находящиеся в. замешательстве родители не достигают успеха в общении с ребенком. Подчеркивалась малая вероятность того, что столь тяжелое нарушение, как синдром Каннера, может быть следствием психогенных влияний со стороны родителей, какими бы особенностями характера и личности они ни обладали.

Тестирование родителей считают несостоятельным, так как тревога, связанная с аномальностью ребенка, деформирует результаты обследования и может индуцировать и подготавливать эмоциональные нарушения у родителей. Статистический анализ, когда такие исследования все же проводятся, указывает на наличие связи между аутизмом у ребенка и особенностями мышления у матери при отсутствии достоверной связи состояния ребенка с интровертированностью матери и отца.

Деонтологические возражения против теории патогенной холодности родителей опираются на реальную опасность ятрогенных нарушений у родителей, обвиняемых в аномальности ребенка, и деформации семейных отношений. Сказанным объясняется почти полный отход от этой теории.

Тесно связанная с характеристикой семьи наследственность оценивается очень противоречиво. Сообщениям о роли наследственного фактора противостоят сообщения о неотягощенной наследственности и редкости психозов у родителей и сиблингов. Критерии выявления наследственного фактора весьма различны: сходство с одним из родителей, психозы в семье, психопатические характеры у родственников, не выходящие за пределы акцентуаций особенности характера; в одних случаях это клиническая, в других — экспериментально-психологическая или тестовая идентификация. Столь различно обоснованные и относительно однотипно формулируемые выводы об отягощенной наследственности имеют, естественно, очень разную валидность. Определенные надежды связывают с близнецовым методом, однако немногочисленность этих исследований, установление зиготности по внешнему сходству-различию и возможные диагностические разногласия определяют осторожное отношение большинства исследователей к этим данным. Обзор литературы по раннему детскому аутизму у близнецов недавно проделан В. Д. Москаленко, разделяющей, судя по всему, мнение о «вербальном характере различий детского аутизма в смысле Kanner и шизофрении.

Согласно Kallman, конкордантность по ранним детским психозам составляет для монозиготных близнецов 71 %, а для дизиготных-17%. Shirahashi сообщил об аутичных сибсах с возрастной разницей в один год и неотягощенной наследственностью; по их мнению, сам факт заболевания обоих сибсов говорит в пользу генетической гипотезы. Представляется, что такие данные являются поводом скорее для размышлений, чем для заключений — даже предварительных. В. П. Эфроимсон, опираясь на данные ряда исследований, выдвигает рабочую гипотезу, согласно которой предрасположение к детскому аутизму возникает у той части детей, которая наследует от родителей вероятно мономерные гены шизоидности и оказывается как бы дигетерозиготной по этому признаку при условии, что поля действия доминантных генов матери и отца парциально совпадают или взаимодействуют. Реализацию этого предрасположения автор связывает с дисфункцией средней височной доли, но гипотезу свою сам характеризует как очень слабую. Попытки поиска хромосомных аномалий носят казуистический характер, несколько чаще описывают аутистическое поведение при уже идентифицированной хромосомной патологии.

Постоянно привлекают внимание роль и место средовых влияний в происхождении аутизма у детей, подчеркивают роль сенсорной депривации в развитии аутистических состояний вообще и в развитии детского аутизма. Обсуждается, в частности, восходящая еще к Hard аналогия между аутичными и «дикими» детьми, аутентическая клиника госпитализма, повышенная вероятность аутизации в период отрыва от матери и депрессии у нее. Rutter детально анализирует клинические картины и механизмы аутистического поведения в условиях материнской депривации. Развивается оно и в других ситуациях депривации. Депривационные механизмы участвуют в оформлении аутистического поведения при шизофрении, олигофрении, снижении или утрате слуха или зрения, эндокринных расстройствах и церебральных параличах, инвалидизирующих урологических заболеваниях и т. д.

Возраст родителей к рождению ребенка не отличается от такового в популяции, а однозначная связь с порядком рождения признается сомнительной. Четкой связи с сезоном зачатия и рождения не установлено.

Патология пре- и перинатального периода выявляется часто, но рассматривается не только как повреждающий фактор, но и как проявление шизофренического дизонтогенеза.

Возникновение аутистических нарушений связывают с корью (именно о таком случае писал Haslam), коклюшем, тяжелыми заболеваниями пищеварительного тракта с истощением, малярией, сифилисом, ревматизмом, туберкулезом, энцефалитами, интоксикациями, детским церебральным параличом и др. Chess на основании лонгитюдного наблюдения 243 детей с врожденной краснухой пришел к заключению, что она может быть первичным этиологическим фактором детского аутизма. Eggers описывает случай развития детского аутизма спустя 3-4 недели после первичной оспенной вакцинации, которую оценивает как провоцирующий фактор. Netley полагает, что легкое органическое повреждение головного мозга является необходимым условием детского аутизма, а носителем и передатчиком его является мать. Можно было бы привести еще немало работ, по существу продолжающих на материале детского аутизма дискуссию Kraepelin и Bonhoffer и не дающих пока возможности сделать признаваемые всеми выводы.



Различие взглядов на природу детского аутизма не мешает многим исследователям отметить наличие клинических симптомов органического мозгового поражения, в том числе и у близнецов с аутизмом. Частота выявления органической неврологической симптоматики колеблется от 50 до 84 %. Ограниченность методов неврологического обследования ведет к снижению достоверности оценки неврологического статуса. Нередки сочетания аутизма с судорожными припадками либо присоединение их в последующем. ПЭГ выявляет поражение височной доли и расширение III желудочка. Описаны признаки дизонтогенеза — дисгенеза, ослабления ЦНС и нарушения процессов возбуждения — торможения, нарушения пространственно-временных представлений, нарушения письма, чтения и счета, диспластичность и эндокринопатии, биохимические нарушения.

Многостороннему изучению проблемы детского аутизма и его происхождения посвящены работы С. С. Мнухина, Д. Н. Исаева и руководимого ими коллектива. Показано, что детский аутизм представляет собой своеобразную разновидность атонической или астено-атонической формы резидуально-органических расстройств психики. Она обусловлена врожденной или рано приобретенной слабостью подкорковых и срединных структур, нарушениями парной работы полушарий. Симптоматика собственно аутизма, психического недоразвития и судорожные припадки образуют единый клинико-этиопатогенетический комплекс. Описаны различия аутизма при шизофрении и других заболеваниях, обоснован взгляд на аутизм как нозологически неспецифический синдром. Сформулированные представления дали основания для разработки лечебно-реадаптационного комплекса.

Нейрофизиологические и нейропсихологические гипотезы аутизма. Электроэнцефалографические исследования выявляют наличие нарушений у 80 % больных, приводя одних психиатров к мнению о высоком, других — о низком arousal, а третьих — о повышении arousal в ответ на снижение порога стимуляции. Полагают также, что ЭЭГ регистрирует лишь один из аспектов активации, и неизвестно, коррелирует ли он с другими аспектами. Наконец, высказывается мнение о вторичности нарушений arousal.

При полиграфических исследованиях ночного сна отмечено, что у аутистов чаще встречается активность 10-15 Гц, уменьшена связь между синхронной медленной активностью и движениями глаз в REM-стадии при снижении активности движений глаз и нарушении нормальных соотношений задержки и активации, что связывается с патологией вестибулярной системы.

Wing в своем обзоре приводит гипотезы разных исследователей: 1) повреждение или задержка развития ассоциативных полей доминантного полушария или речевых зон; 2) субкортикальные поражения, сочетающиеся с нарушением интеграции интеро- и экстероцептивной информации;  3) повреждение в области головки ядра tr. solitarius в задней части ствола мозга; 4) дисбаланс между классической системой активации и лимбической активационной системой, связанной с наградами и наказаниями,- в результате возникает функциональная сенсорная депривация. Этот список можно было бы дополнить за счет материалов, приведенных выше при обсуждении «ведущего поражения».

Rimland, придерживаясь мнения о снижении ретикулярной активации, предполагает, что в результате ограничивается кодирование информации и реакция, по-видимому, просто повторяет стимул. Причиной снижения ретикулярной активации он считает генетически обусловленную высокую чувствительность к вдыхаемому в родах кислороду. Другие не разделяют это мнение.

В ряде работ 60-х годов обсуждалась роль доминантности полушарий при детском аутизме. Высказывались взаимоисключающие предположения о том, что психика аутичных детей функционирует так, как если бы оба полушария были доминантными или, наоборот, субдоминантными. Более обоснованным, хотя и не исчерпывающим, является осторожное предположение о снижении участия субдоминантного полушария в языковых процессах. Недавно Boucher на основании семейных изучений отверг предположение о генетической связи церебральной доминантности и детского аутизма. Столь категоричный вывод только на основании изучения рукости, которая, как это хорошо известно, часто не совпадает с доминантностью по психическим функциям, представляется сомнительным.

Трактуя нарушения эмоционального контакта у аутичных детей, Hermelin и O’Connor  указывают на сохранность физического контакта и понимают отсутствие выразительной жестикуляции не как ограничение коммуникативности, а как более общую несостоятельность в выполнении специфических действий, входящих в социальное и речевое поведение. К сходному выводу пришли Reichler и Schopler.

Значительные перспективы, как нам кажется, связаны с изучением нейрофизиологии и нейропсихологии детского аутизма и аутизма вообще в свете разрабатываемой Б. Ф. Ломовым и соавторами, концепции антиципации, на изложении которой мы не останавливаемся, так как недавно ей посвящена специальная монография.

Мы не останавливаемся здесь и на целом ряде нейропсихологических исследований и потому, что отчасти касались их выше, и потому, что многие из них проводились на диагностически полиморфных группах больных, объединяемых лишь наличием аутистического поведения и не дифференцируемых по нозологическим, физиологическим или иным признакам.

Лечение аутизма. Многообразие предлагаемых методов лечения ярче всего иллюстрирует неразрешенность проблемы и отражает разнообразие взглядов на природу и сущность детского аутизма.

Использовались самые разные медикаментозные средства (трийодтиронин, L-glutavit, резерпин и другие нейролептики) изолированно и в различных сочетаниях, мега-витаминотерапия и, в частности, большие дозы витамина В6. В отдельных сообщениях описывается опыт применения психодизлептиков. Эффективность всех этих и других средств оценивается очень разноречиво. Барбитураты могут приводить к парадоксальной стимуляции. Имеются отдельные указания на использование антидепрессантов при детском аутизме и сходных состояниях. Шоковые методы терапии неэффективны.

Применяются методики сенсорной изоляции и сенсорной стимуляции, наказание электрическим ударом за нежелательное поведение и т. д. Этот круг методов недостаточно обоснован, порой они носят характер «терапии отчаяния» и вызывают ряд этических сомнений. Делается акцент на стабилизации среды и отношений и постепенном их изменении, десенсибилизации к новому. Попытки специального обучения более эффективны в дневных центрах, чем в круглосуточных, интернатных и стационарных учреждениях.

Работа с семьей направлена на профилактику эмоциональных нарушений у других членов семьи и привлечение их к грамотному воспитанию и обучению аутичного ребенка. Используется широкий круг адресованных семье и ребенку психотерапевтических методов и приемов, дающих лучший результат при комплексном применении и сочетании с биологической терапией.

Более 20 лет, прошедших со дня предостережения о том, что диагноз детского аутизма грозит стать мифом об исцелимости неисцелимого, не опровергли его, но принесли некоторые реальные успехи и надежды.

Клиническая динамика и прогноз при аутизме. Представления о более благоприятном прогнозе связываются обычно с аутистическими психопатиями, тогда как прогноз детского аутизма в смысле Kanner оценивается весьма осторожно или неблагоприятно. Катамнезы первых групп больных Kanner неоднородны. Так, наблюдение 63 больных в течение 9 лет после установления диагноза выявило хорошую адаптацию у 3, неудовлетворительную — у 46 и не изменившуюся за время наблюдения — у 14 больных. Катамнез же 9 больных, прослеженных от младенчества до взрослого возраста (в течение 20-30 лет), выявил удовлетворительную адаптацию с получением образования и специальности, но эта группа по развитию с самого начала выгодно отличалась от других. Среди наблюдавшихся В. М. Башиной детей у 3/4 развились бесспорные признаки процессуальности, причем к моменту обследования в 10-18 лет развитие и социальная адаптация у них были значительно лучше, чем в оставшейся малочисленной группе больных, квалифицированных как истинный синдром Каннера. Reiser сообщил об удовлетворительной социальной адаптации с возможностью обучения у 1/3 из 170 считавшихся безнадежными детей. Bosch описывает варианты динамики детского аутизма: 1) замедленное, но постоянно улучшающееся развитие; 2) то же, но с кризами развития, особенно в пубертатном возрасте; 3) ригидизация психики с развитием легких дефектов; 4) кризисная психотическая регрессия с последующим дефектом и 5) паранойяльное психотическое развитие или острые паранойяльные психозы. Последние три типа динамики, очевидно, связаны с шизофренией, тогда как первые два — с детским аутизмом, так что предлагаемые автором варианты являются развитием и уточнением дихотомии прогредиентного и непрогредиентного аутизма.

Большое внимание уделяется выработке критериев прогноза. Обычно среди них называют интеллектуальную сохранность, развитие речи до 5 лет, адекватность игр и пользования игрушками.

Клинические группировки. Среди аутистических синдромов выделяют первичные и вторичные (регрессивные, психотические), симптоматический аутизм, истинный и псевдоаутизм. Nissen различает психогенный аутизм, аутистическую психопатию Аспергера, синдром раннего инфантильного аутизма Каннера, соматогенный (органический) аутизм и псевдоаутизм. Asperger в ряду аутистических синдромов выделяет синдром Каннера, шизофрению, олигофрению, нарушения при снижении или утрате слуха, аутистическую психопатию. Предлагаются и другие классификации: аутизм при шизофрении, синдром Каннера, симбиотические психозы, органический и невротический псевдоаутизм. С вопросами клинической типологии так или иначе связано большинство исследований либо исходящих из гипотетической типологии при изучении особенностей аутизма у детей, либо стремящихся к построению типологии на основе изучения этих особенностей.

Заключение. Таково в общих чертах состояние проблемы. Посвященная ей литература практически необозрима, а полный обзор ее превосходит задачи и возможности этой книги. Имея в виду содержание всех имеющихся в нашем распоряжении публикаций, мы сочли уместным ограничиться ссылками на те немногие из них, которые, по нашему мнению, являются основными и позволяют очертить проблему с достаточной полнотой. По понятным причинам при обобщении большого количества исследований нельзя было избежать известного схематизма. Мы разделяем не все приведенные мнения: одни в силу недостаточной, на наш взгляд, обоснованности, другие — из-за различия исходных клинических позиций, третьи — из-за неприемлемости методологических установок их авторов и приверженцев. Но, так или иначе, все исследования направлены на разрешение проблемы, касающейся относительно широкой группы детей и возможностей обеспечения для них удовлетворительного социального бытия, и уже потому заслуживают внимания. Сопоставление их во многом определило задачи и внутреннюю логику нашего исследования.

Основную его цель мы видели в том, чтобы проследить закономерности структуры и динамики синдрома аутизма в различном нозологическом оформлении, его место в общей картине тех или иных психических расстройств, связь с другими симптомами, значение в динамике заболевания, взаимоотношения и взаимодействия с онтогенезом общения, с тем, чтобы на этой основе попытаться подойти к построению профилактики, лечения и реадаптации.



Еще по теме: