Аутизм при прогредиентных формах шизофрении
По данным переписи степень выраженности признака «аутистическое мышление», оценивавшегося группой квалифицированных врачей, распределялась следующим образом: отсутствует — 26 %, сомнителен- 13 %, несомненно наличествует — 42 % и резко выражен-19%. Эти данные соответствуют указаниям на возможность длительного отсутствия аутистических проявлений при некоторых типах течения процесса.
Время первых проявлений аутизма, его соотношение с другими симптомами и место в структуре заболевания были неодинаковы у разных больных.
Кирилл Е., 9 лет. Единственный ребенок в материально обеспеченной интеллигентной семье. Прямых анамнестических указаний на отягощенную наследственность нет, однако отец представляется весьма своеобразной личностью. Он – инженер, занимает довольно высокую должность. Несколько манерен, не удерживается в содержательном и эмоциональном русле беседы о больном сыне, легко соскальзывая на резонерствующие обсуждения общих тем в легковесно-приподнятом тоне: «Замечая за собой многие странности, думал — а почему бы ему не иметь странностей? Я считаю, что каждый человек должен иметь вывихи, у одного это — странно, у другого — нет. Человек без вывихов — это не человек…» и далее — пространный монолог о человеке вообще. В школьном возрасте был малообщителен, увлекался географическими картами. Несколько лет назад, «восполняя пробелы», начал учить наизусть стихи- «Выучил почти всего Пушкина, массу стихов, даже не упомнить, что выучил, пришлось завести записную книжку: посмотришь на название и вспомнишь». С довольно строгой периодичностью «подновляет в памяти» «Евгения Онегина». Затем так же неожиданно пришло увлечение музыкой. Много лет во время езды в транспорте отсчитывает окна по пять. Приподнято заявил: «У меня в Ленинграде родственников — человек 60, на них мне наплевать…, нет, не обидели, а так — наплевать и все». Возвращенный к беседе о сыне, вновь и вновь соскальзывает на другие темы, словоохотлив — его почти невозможно перебить — и несколько приподнят, производит впечатление регрессивной синтонности. колебаний настроения в течение жизни не отмечает.
Мальчик от 1-й желанной беременности у молодых родителей, протекавшей без осложнений. Роды срочные, физиологические. Тяжелых заболеваний не переносил. Психомоторное развитие без задержек и отклонений. Был ласков, общителен, играл и поддерживал контакты со сверстниками.
Между 5 и 7 годами начал «играть пальцами», до крови расковыривал околоногтевые валики — обычно при просмотре телепередач, чтении, волнении. Примерно с 6 лет начал проявлять интерес к астрономии и географии, немало поощрявшийся отцом, который покупал ему книги, карты, атласы. На 7-м году усложнил ритуал игры с пальцами — «рассматривал» их, не реагируя в такие моменты на обращение. В 7 лет пошел в школу, где так же вел себя на уроках. К 8 годам стал более груб и расторможен, особенно с бабушкой и дедушкой. Нередко «бесится» — возбужден, забирается на пианино и прыгает с него, кувыркается, «в такие моменты его не остановить». Часто подолгу стоит, глядя в пространство и не реагируя на окружающее. Иногда после этого говорит, что ему грустно. Рассказал матери, что у него «миллионы дум», которые «думает» даже тогда, когда сам этого сов-сем не хочет. Иногда просыпается из-за них ночью и не может больше ус-путь. По-видимому, такие состояния бывают и в школе: «По тетрадям иногда такое впечатление,- говорит мать,- что он засыпал. Как на лекции, когда спишь и пишешь, а потом не разобрать, что рука выводила». Получает за это двойки, но реагирует на них все меньше. Содержанием «дум» не делится. Ночами стали все чаще повторяться «страшные мультфильмы», зовет мать, но ей не удается отметить при этом внешних проявлений страха. Все больше выделяется среди сверстников, становится плаксив. За 2 месяца до обращения к врачу начал жаловаться на головную боль. Обследовался у педиатра, невропатолога, произведены краниография и исследование глазного дна — нарушений не выявлено.
При первом же осмотре обратил на себя внимание характерным обликом галлюцинирующего больного. В ответ на вопросы тускло рассказал, что около 1,5 лет слышит слева и сверху голос, звучащий внутри головы. Последние месяцы одновременно с этим или независимо видит в 30-40 см перед глазами «картины», на которых «как-то сразу все видно». От продолжения беседы отказался, сославшись на то, что ему мешает «голос» (о содержании не рассказывает), а врача он видит сквозь «картинку». Контакт непродуктивен, мимика и голос монотонны, тусклы. Амбивалентен.
Соматоневрологически — без отклонений.
ЭЭГ: при моно- и биполярном отведении регистрируется ритмика высокой амплитуды. В теменных отделах — неустойчивый по частоте и амплитуде альфа-ритм.
При открывании глаз и фотостимуляции подавление альфа-ритма сменяется появлением медленных волн.
Психологическое обследование: при исследовании интеллекта уровни развития общего, вербального и невербального показателей соответствуют средней возрастной норме; большой разброс в уровнях развития отдельных функций. По опроснику Айзенка — предельно высокий уровень откровенности, амбивалентность по интро- и экстраверсии и нейротизму. По методике Розенцвейга — среди реакций на фрустрацию преобладает обсуждение, принятие нанесенного ущерба. Самооценка — занижение по характеристикам «способный», «скромный» (!), «смелый», «аккуратный», «волевой» и завышение по характеристике «добрый». Незаконченные предложения: «Будущее кажется мне… веселым. Знаю, что глупо, но боюсь… сказать правду. Большинство моих товарищей не знают, что я боюсь… их». Рисуночные пробы выполняет черным цветом, рисунки схематичны, отмечается смещение или отсутствие перспективы, диспропорции, схематично изображено голое дерево с пустыми ветками, в лицевой пробе выявляются схематизм, акцентуация глаз, на бланке Вартегга — схематичное персеверирование, геометризация.
Был госпитализирован. При наблюдении в стационаре через 2 недели — отгорожен, практически не вступает в контакт, часами простаивает в одной и той же позе, на свиданиях с матерью — тускл, безразличен, невыразителен.
Заболевание, таким образом, дебютирует в 5-6 лет на фоне наследственной отягощенности и семейного контакта с социально компенсированным, но, по-видимому, больным отцом и соответствует представлениям о семейной шизофрении. Личностный преморбид не выявляет патологических черт. Короткий псевдоневротический этап быстро перекрывается развитием психотической симптоматики. Первые проявления аутизма возникают практически одновременно с развертыванием процесса и достигают столь выраженной степени, что тяжелая психотическая симптоматика вплоть до обращения к врачу остается неизвестной даже внимательной и заботливой матери. При клинико-психологическом обследовании ярко выступают проявления процессуальной диссоциации, которая определяет и окрашивает собственно аутистическое поведение. Оно отражает не только уход от реальности во внутренний мир, но и размывание границ между субъективным миром и реальностью. В целом речь идет о структурно сложном нарушении общения, возникающем на основе шизофренической диссоциации.
В других случаях аутистическое поведение развивается уже на фоне позитивной симптоматики и в течение более или менее длительного времени — в зависимости от формы и типа течения — сохраняет отчетливую связь с ней. Как правило, это отмечается при остром начале и (или) рекуррентном течении процесса.
Ира Т., 10 лет. Мать — дворник. Отец — инвалид II группы, страдает травматическим поражением головного мозга, много лет не работает, злоупотребляет алкоголем. Обстановка в доме всегда была конфликтной и тяжелой. Последние 5 лет отец живет с другой женщиной, но часто приходит пьяный, угрожает жене и девочке. Она проживает с матерью в коммунальной квартире, с единственной соседкой они в конфликте.
Девочка от 3-й беременности (две первые прерваны домашними a6opтами), протекавшей с выраженным токсикозом I и II половины, в нервной обстановке. Роды срочные, физиологические. Матери было 34 года, отцу — 37 лет.
Раннее психомоторное развитие своевременно. Тяжелых заболеваний не переносила. С первых месяцев жизни трудно засыпала и чутко спала. Всегда не любила тесную, тугую одежду. В 17 месяцев была помещена в ясли — привыкала трудно, в течение примерно месяца были проявления дезадаптации в форме астеновегетативного синдрома. В общем же — достаточно общительна, синтонна.
За месяц до обращения при покупке нового платья заявила: «Мне на смерть купила платьице» и объяснила испуганной матери, что соседка может ее ударить, убить. С этого момента мать отмечает стойкий страх смерти в сменяющихся формах: страх иголки, которая через кожу может проникнуть в сердце; отказ от принесенных отцом фруктов — «вдруг они отравлены» его сожительницей-продавцом; опасения удушья из-за попадания пищи в дыхательное горло; страхи темноты, одиночества. Вскоре страхи генерализовались до опасений быть убитой в трамвае, которым поэтому перестала пользоваться. Стала плаксива. Ранее всегда искавшая защиты у матери, теперь то утрированно зависима от матери, то обвиняет мать в намерениях избавиться от нее, ест только после того, как пищу попробует мать. Боится, что соседка может ее отравить. Начала выключать электроприборы — «чтоб током не убило». Страхами пропитаны сновидения, в которых реализуются все ее дневные опасения. Стала вялой, безынициативной, необщительной.
Объективно: напряжена, фиксирована на опасениях за свое здоровье, за жизнь. Рассказала, что соседка, пытаясь ее убить, «стреляла из какого-то аппарата». Отмечает «какие-то вложенные мысли, чужие — убей его, убей маму», наплывы и провалы мыслей, которые при тщательном анализе не удается квалифицировать как астенообсессивные невротические проявления. Эмоционально тускла. При самооценке резко завышает характеристику «здоровье». При послаблении страховой симптоматики становится более доступной, но, как отмечает мать, «она не такая, как раньше».
Соматоневрологически: избыточная полнота по диэнцефальному типу. Физиологическая асимметрия лица. Патологических знаков и рефлексов не выявлено.
И у этой больной в преморбиде не видим аутистических признаков. Заболевание дебютирует остро на фоне столь массивных и длительных психотравмирующих влияний, которые к тому же «звучат» в клинической картине, что приводит к необходимости дифференцирования с реактивным параноидом. Общепризнанный факт редкости развернутых его картин в этом возрасте не может служить решающим аргументом именно в этом случае. Непосредственного толчка к развитию психоза выявить не удается. Обычно реактивному параноиду предшествует более или менее длительный период напряжения и страхов, формально выявляемый и у девочки. Однако широкая генерализация страхов и место их в общей структуре состояния (не порождаемая страхом бредовая настроенность, а страх в результате бредовой убежденности) не укладываются в представления о реактивном расстройстве. В круг болезненных переживаний вовлекается мать, а отношение к ней становится амбивалентным (диагностическое значение этих проявлений возрастает, если учесть, что девочка переживает этап половой гомогенизации, в котором ориентация на родителя своего пола усилена и часто заострена). Отмечаются рудименты псевдо галлюцинаторных переживаний, структурные нарушения мышления в виде проявлений ментизма и шперрунга. Все это обосновывает диагноз шизофрении, подтвердившийся и дальнейшим наблюдением. Аутистические проявления возникают на фоне психотических переживаний и следуют за ними по интенсивности.
У ряда больных проявления аутизма отмечаются с раннего возраста, так что в одних случаях трудно разграничить доманифестный и манифестный периоды, а в других напрашивается вывод о раннем начале заболевания.
Ольга Б., 14 лет. Мать — инженер, в детстве — тихая и незаметная, в последующем тревожная, замкнутая, неуживчивая. Отец — инженер, суеверен, в повседневной жизни нерешителен, крайне ревнив, вспыльчив, холоден к своей матери, держал на даче у порога топор и носил в кармане обрезок свинцового кабеля «для самозащиты». Отношения в семье всегда были тяжелыми. Отец уже много лет живет один, требует свиданий с дочерью, но «через пару часов она начинает его раздражать». У бабушки и прабабушки по отцу — выраженные черты эмоциональной холодности. Родная сестра отца несколько раз поступала в стационар с картиной бредовых психозов.
Беременность 1-я, протекала с легким токсикозом и в обстановке активного нежелания отца иметь ребенка. Роды срочные, физиологические. На 1-м году была беспокойна, криклива, на руки не стремилась, а если брали — оставалась безразличной, «не было пружинки в ней». Была очень чутка к звукам.
До 3 лет воспитывалась бабушкой, потом посещала детский сад. Психомоторное развитие своевременно. Тяжелых заболеваний не переносила. Менархе с 9 лет, безболезненные, цикл установился сразу.
Игрушками почти не играла, куклам выдавливала глаза, любила собранные из конструктора машины и даже спала с ними. К сверстникам не тянулась — они ее всегда раздражали и утомляли. К детскому саду относилась внешне безразлично. Но около года отмечалось «недержание мочи» — только днем и только в детском саду: могла помочиться посреди улицы, но в детском саду стеснялась пойти в туалет. Неласковая, замкнутая и отгороженная, негибкая в поведении, она могла быть агрессивной без видимых причин, но не умела защитить себя. Никогда никому не сочувствовала, и мать не может припомнить случая, чтобы девочка искала сочувствия к себе. С 2 лет начала рисовать и всю последующую жизнь много рисует. Маленькая — поражала точной и тонкой передачей динамики и экспрессии в рисунках, любила рисовать животных, насекомых, но интересовалась ими только как натурой, «разбирала жуков на части». С раннего возраста — повышенное внимание к вопросам пола, «уже в первых рисунках изображала либо корову, либо быка, и перепутать их при всем желании было невозможно», задавала много вопросов на эти темы, обращала внимание на телесное устройство окружающих. Вместе с тем, никогда не кокетничала, не было детских влюбленностей, мальчики ее до сих пор совершенно не интересуют. Рано начала читать, предпочитает сказки, фантастику. К школе отнеслась безразлично. До 5-го класса у нее была подруга, с которой она постоянно ссорилась. Занимается средне и неохотно. С 6-го класса снизила успеваемость, школу воспринимает как неприятную и тягостную обязанность. Примерно в это же время мать отметила, что содержание ее рисунков почти не меняется, рисунки утрачивают динамичность, девочка почти перестала рисовать с натуры, а в музеях все чаще сравнивает работы известных художников со своими рисунками и заявляет, что у нее «в тысячу раз лучше». Всегда трудная в быту — становится еще более трудной и конфликтной, перестала следить за собой, реже моется. Преимущественно подавленный «тусклый» фон настроения «вдруг прерывается каким-то ненормальным смехом». Изводит бабушку — спокойно и методично, тяжело пугает двоюродного брата. Несколько раз засыпала днем, придвинув к двери кровать, — казалось, что за дверью кто-то топает.
В беседах: контакт крайне формален. Совершенно серьезно заявляет, что она гениальна. Собирается поступать в художественное училище, но ничего не делает для этого и не знает даже, где оно находится и каковы условия приема. К своему творчеству по существу некритична. Знания живописи и о живописи бедны; любой разговор о ней так или иначе сводит к высказываниям о своей гениальности. Мотивировок поступков и мнений не дает.
В ходе бесед постоянно конфликтует с матерью — обе негибки и прямолинейны. Со смехом рассказывает о конфликтах с родными, о своих страхах.
Соматоневрологически: высокая, полная, неуклюжая. Очаговых симптомов не выявлено.
ЭЭГ: неустойчивая низкоамплитудная дизритмическая активность. Альфа-ритм выражен в задних отделах, но неустойчив по амплитуде и форме волн. В передних отделах быстрая низкоамплитудная активность сменяется низкоамплитудными тета-волнами.
По ABM-WISC: вербальный показатель соответствует высокой норме. На этом же уровне — развитие большинства вербальных функций. Невербальный показатель соответствует средней норме при высокой диссоциации результатов по отдельным субтестам. Значительное расхождение вербального и невербального показателей делает общую оценку малоинформативной.
Уровень притязаний и самооценка резко завышены.
Анализ спонтанного творчества обнаруживает персеверативность тематики, нарастающую схематизацию, в динамике — стирание третьего измерения перспективы, учащение «страшных» сюжетов, обеднение исполнительской манеры.
В этом наблюдении аутистические проявления отчетливы уже к возрасту 1-го года и характерны в течение жизни. Известное сходство с синдромом Каннера лишь поверхностно, так как состояние с раннего возраста определяется не столько аутизмом, сколько характерной диссоциацией по типу «дерево и стекло». Динамика после 12 лет не может быть оценена как пубертатное заострение шизоидного радикала характера, ибо определяется нарастающей, редукцией энергетического потенциала с аффективными изменениями и появлением переоценки собственной личности. Этот этап характеризуется огрублением и некоторым «обеднением» аутизма при одновременном усложнении связей его с остальной симптоматикой. Как и в предыдущих наблюдениях, аутизм не может быть рассмотрен вне связи со специфической диссоциацией: это не просто отгороженность и погружение в мир внутренних переживаний, но отгороженность диссоциированной личности и, погружение в мир инкогеррентных переживаний, это и присущее диссоциации противоречивое сочетание в поведенческом акте несоединимых, взаимоисключающих тенденций.
Обобщая мнения многих исследователей, С. Ф. Семенов пишет, что аутизм является не только защитно-приспособительной реакцией личности, но и актом аутоагрессии. Нередко, как это ни парадоксально, именно аутизм с отмеченными его противоречиями маскирует не только разворачивающуюся процессуальную симптоматику, но и самое себя.
Владимир К., 14 лет. Анамнестические сведения получены от отца — демобилизованного по выслуге лет военнослужащего, человека мягкого, доброго, нерешительного и склонного к тревожности.
Мальчик от «трудных родов». Тяжелых соматических заболеваний не переносил. С первых месяцев жизни раздражительный и «нервный» — он рос в обстановке ссор и скандалов, мать была с ним крайне неласкова, била его, в ответ на ревность к младшему брату (на 19 месяцев младше) еще более подчеркнуто проявляла предпочтение к последнему. За 2,5 года до обращения брак был расторгнут по инициативе матери, которая с младшим ребенком уехала в другой город и с тех пор интереса к старшему не проявляла. Он после этого около года жил у ее религиозных пожилых родственниц, которые еще больше «настроили его против матери». Он делал для них крестики, рисовал иконы. Затем вместе с демобилизовавшимся отцом переехал в Ленинград и в течение года, пока отец улаживал житейские дела, жил и учился в художественной школе-интернате. Теперь они живут вдвоем с отцом, который заботлив и ласков, стирает и готовит, целиком посвятил себя сыну. В интернате мальчик скучал без отца, дома — без оставшихся в интернате друзей. «Живем,- говорит отец,- как два бобыля».
Первые признаки неблагополучия отец связывает с перенесенной за 4 месяца до обращения затяжной пневмонией, после которой заметил, что мальчик стал необычно раздражителен и нервный, тяготится его вниманием, начал «стесняться» его, что-то шепчет про себя и украдкой молится. Отец пробовал жалеть, уговаривать, прикрикнуть, но поведение все более утяжелялось. Часто стучал ногами по полу и кулаком по стене, что-то при этом нашептывая — отец различал в этом шепоте: «.. .освободите меня…». После таких эпизодов поведение на короткое время смягчалось. Становился все более плаксив, мог беспричинно ругать отца, однажды при этом сломал стул и разбил стекло, после чего просил у отца прощения: «.. .ничего не могу с собой сделать, ты свяжи меня…». Эксцессы эти были столь бурными, что на шум сбегались соседи или вызывали милицию. После назначенных невропатологом валерианы и ундевита стал менее возбужден, но начал открыто молиться или повторять: «Бог дал — бог взял. Только бог может взять то, что дал». Такие ритуалы все более вытесняют рисование и подготовку к занятиям. Около 3 недель по инициативе обеспокоенного отца не посещает школу.
Объективно: рассказал, что первые «навязчивости» возникли после развода родителей, еще до переезда в Ленинград. Тогда у него вызывали «неприязнь» маленькие дети и женщины с такими детьми; для избавления от «неприязни» он должен был отвернуться, а позже присоединилась и потребность проговорить молитву.
Его раздражает дом, в котором они с отцом живут, лестница, соседи: «Они все какие-то несимпатичные, вызывают неприязнь. Дотронешься до их стенки – и, кажется, что силы уходят, способности уменьшаются, а чтобы этого не случилось, чтобы я рисовать всегда мог — повторяю: „Бог дал, бог взял". Наверно, я у бабушки наслушался о боге». Он левша, рисует левой рукой, и, если случайно дотронется ею до стенки соседей, должен стукнуть по этому месту левой рукой четное число раз. С этой же целью — защиты — перестал стричь ногти на левой руке. «В школе,- говорит он,- все легче, ведь нет соседей, дома, маленьких детей». Но в школе стали появляться неприятные мысли, для защиты от которых он начал моргать. Часто плачет от отчаяния: «Я могу и не могу избавиться от этого. Могу сдерживаться, но тогда совсем нехорошо».
От помощи отказался. Впервые рассказав о своих переживаниях, через несколько дней стал вял и апатичен, практически не общался даже с отцом, целыми днями сидел в пальто на полу у кровати, спал в пальто, не ел. Был госпитализирован.
Анализ рисунков доболезненного периода выявлял в нем способного и одаренного художника. Много внимания уделял пейзажу и портрету, свободно владел многими техническими приемами, его творчеству была присуща мягкая и нежная выразительность, определенность авторской позиции. За последние месяцы творчество приняло ярко патологический характер.
В приведенном наблюдении отчетливо прослеживается этап, квалифицируемый иногда как невротический, иногда как псевдоневротический. Особенностью наблюдения является не только течение этого этапа за аутистическим фасадом, но и — в большей мере — сохраняющаяся социальная компенсация и продолжающееся развитие. Вслед за соматогенной провокацией акцентируется аутоагрессивная роль аутизма, который становится все грубее и под прикрытием которого прогрессирует продуктивная симптоматика. В окончательно патологическом и незамаскированном виде аутизм предстает после отчета о переживаниях болезненного характера.
Течение заболевания у других больных на протяжении длительного времени напоминает истерию и заставляет вспомнить высказывания старых психиатров о том, что чем истеричнее истерия, тем ближе она к шизофрении.
Оля Д., 9 лет. Отец умер 4 года назад после длительного и тяжелого заболевания, протекавшего на глазах у девочки. Он всегда уделял ей очень много внимания (поздний ребенок), при этом категорически запрещая общаться с жившими в этой же квартире родственниками, детьми на улице. Мать — творческий работник, квалифицированный специалист в своей области, всегда среди людей, обладает яркой эмоциональностью, драматизирует даже мельчайшие переживания, демонстративна настолько, что порой выглядит манерной.
Девочка от нормально протекавших беременности и родов. Раннее развитие — без особенностей. Тяжелых заболеваний не переносила. Детские учреждения не посещала до 5 лет. В 2 года ее отправили на дачу с новой няней, которая, как потом выяснилось, регулярно била ее. Приехав через 2 недели, родители нашли ее гипомимичной, с остановившимся перепуганным взглядом. Она не сразу пошла к ним, пряталась от людей, не разговаривала, стегала прутом куклу и приговаривала: «Это тетя Олю наказывает». Поведение нормализовалось только через 2 мес.
Еще через полгода ее госпитализировали в связи с флегмоной века, в отделение увели обманом. Всю неделю пребывания там производила впечатление умственно-отсталой — была гипомимична, напряжена, молчалива, беспрестанно повторяла «папа, мама». После этого случая почти не разговаривает с посторонними. До 7 лет не давала осмотреть себя ЛОР-врачу: «Я боюсь — он меня проткнет»; перестала испытывать страх после того, как мать пообещала ей за осмотр маленькую куклу.
Вскоре после того, как заболел отец, ее стали водить в детский сад. Говорила дома, что ей там нравится, но ни с кем не разговаривала. После похвалы перед группой за хорошую еду перестала есть в детском саду, хотя спокойно ела в ресторане. В 5,5 лет после смерти отца возник страх темноты, но после угрозы матери «луковыми каплями» начала спокойно засыпать без света.
При обращении мать предъявила ряд жалоб: невозможность контактов с детьми, молчание или слабая шепотная речь на уроках; существующие около 3 лет «словесные навязчивости» в виде «потока говорения» — довольно формального, стереотипного и лишенного определенного содержания: объясняет это своим желанием, иногда прерывает «говорение» и заявляет матери: «Я шагами шагаю в сумасшествие»; несколько лет «строит страшные рожи» перед зеркалом — всегда в присутствии посторонних, «сама страдает от этого»; «пластичная и гибкая дома — в классе она чучело чучелом»; не засыпает без уверений матери в том, что «она исправится и находится в мире с матерью».
В школе сложились конфликтные отношения и с детьми, которые ее дразнят, и с педагогами, которые не могут пробить стену ее молчания. Письменные задания выполняет достаточно хорошо.
После первого посещения разыграла происходившее на куклах: «Врач посылал ее в диспансер, где она стоит на учете, ее проверили и ввиду неговорения навязчивостей рекомендовали ходить к нему на приемы».
В кабинет входит боком, едва передвигая несгибающиеся ноги и не глядя на врача, удаляется за портьеру, становится там спиной к врачу и напряженно вслушивается в беседу, иногда демонстративным шепотом сообщая матери что «стесняется». Рисунок ее поведения — причудливая смесь манерности и нелепой пуэрильности. Мать постоянно обсуждает с девочкой «пути преодоления недостатков», пишет для врача длинные отчеты за период между визитами, так как девочка протестует против обсуждения ее состояния с врачом. Создается устойчивое впечатление явно недостаточной критики к состоянию ребенка. Приводим отрывки из некоторых «отчетов»: «Смотри, мама,- говорит Оля,- родилась новая навязчивость. Я совершенно впадаю в психопатизм»…; когда приходят гости, она стремится привлечь их внимание, много говорит, буквально борется за их расположение…; после приема плакала: «Не хочу больше, не пойду к нему (врачу), боюсь, что потеряю свою индивидуальность», а через неделю спросила: «Но я не стану стандартной, нет?»…; в школе выставляет вперед обе руки или одну, если другая занята, и так стоит, руки при этом напряженные, словно каменные; говорит, что у нее лучшая в городе учительница, лучший доктор и лучшая мама…; не одевает новые вещи, боится постричься, чтобы на нее не обратили внимания (на приемах всегда одета чисто, но почти всегда в одной и той же одежде, небрежна и производит впечатление крайней неопрятности)…; шутит: «Лунка в масле — это лунная еда»…; девочки в классе смеются над ее паясничаньем и зовут ее «психичкой» — она плачет: «Мама, мне уже не хочется, может быть, это скрытый психоз?»…; сказала о поведении в школе, что стесняется и спасается от этого вытягиванием рук и петушиным голосом… При еде не откусывает или откусывает и выплевывает откушенное — для гимнастики, или откусывает за разрешение посмотреть телепередачу. Много рисует. Мать сохраняет ее рисунки, датирует их и активно демонстрирует.
В ходе лечения малыми дозами галоперидола и френолоном в сочетании с психотерапией состояние улучшилось. При посещениях сама рассказывала немного о себе, о школьных успехах. Пассивно, но все же участвовала в жизни класса, отвечала на уроках. Свободно общалась со взрослыми, ходила в магазин за продуктами. Но сохранялась отчетливая манерность, речь производила впечатление искусственной декламации, осевые особенности нарушенного поведения все же сохранялись.
Вскоре по достижении достаточно устойчивого улучшения прекратили посещения. В дальнейшем, когда состояние вновь ухудшилось, «постеснялись обратиться после перерыва и боялись предложения госпитализации». По данным катамнеза: эпизодически обращаются в районный психоневрологический диспансер, к различным врачам. Всякий раз, уловив отношение врачей к состоянию девочки и его серьезности, мать начинает искать другого врача.
В этом наблюдении отчетливо проявляются особенности непрерывно текущего шизофренического процесса в сложном сочетании с моментами, отягощающими наследственность и воспитание. Клиника аутистических проявлений весьма отлична от обычно описываемой и требует дифференциации с истерической психопатией. Наряду с учетом динамики, наличия нарушений мышления, редуцированных кататонических проявлений и проч. такой дифференциации немало способствует анализ аутизма. Его патогенетические истоки прослеживаются прежде всего в диссоциативности: боязнь привлечь к себе внимание и нелепое поведение, делающее ее постоянным объектом внимания, насмешек и порицаний; стремление завоевать расположение и активное избегание внешней привлекательности и т. д. Нарушения поведения не только оторваны от высказываемых целевых установок, но и грубо противоречат им. Истерический мутизм носит характер протестного или защитного способа общения, у девочки же нарушения речевой коммуникации представляются императивно обусловленными структурными и содержательными нарушениями мышления. Ее открытость достигает степени обнаженности, которая препятствует общению, подчеркивая размывание границ между субъективным и объективным. За внешне сходным с истерическим рисунком поведения стоят основные нарушения, присущие шизофреническому процессу: неуклонно нарастающая диссоциация психики, структурные изменения мышления, эмоционально-волевые нарушения, определяющие основные характеристики аутизма.
В приведенных наблюдениях прослеживаются структурная сложность и неоднозначность проявлений аутизма, наличие в нем противоположных тенденций и структурно-генетическая связь со специфической шизофренической диссоциацией.
Будучи структурно сложным образованием, аутизм может занимать разное место в клинической картине и динамике заболевания. Наши наблюдения, как и имеющиеся в литературе данные, свидетельствуют о невозможности достоверного выделения у детей классических форм шизофрении. Мы сопоставили время возникновения аутизма и его место среди прочих признаков заболевания с типом течения и остротой начала процесса. При непрерывно-прогредиентном течении аутизм в одних случаях определял преморбидную личность, в других — возникал в рамках разворачивающегося процесса. Общей его особенностью при этом типе течения является непосредственная связь с шизофренической диссоциацией и отсутствие обязательной связи с позитивной симптоматикой. Последняя развивается не у всех больных, а если развивается, то на более или менее отдаленных этапах заболевания и на фоне уже существующего аутизма. Эта закономерность наиболее выражена при постепенном и подостром начале.
В случаях приступообразно-прогредиентного течения аутистические признаки в преморбидном периоде отмечены значительно реже, чем при непрерывном течении (Р<0,01). У большинства больных аутизм развивался вслед за возникновением позитивной симптоматики и в течение более или менее длительного периода следовал ей по интенсивности. Это проявлялось тем чаще и отчетливее, чем ближе тип течения был к периодическому, особенно на ранних этапах заболевания. По мере прогрессирования болезни отмеченные варианты сплавляются в едином, структурно сложном синдроме. При этом в «поперечнике» может быть трудно или даже невозможно обнаружить указанные соотношения. Однако обращение к началу заболевания помогает выявить их и реконструировать развитие аутизма в том его виде, в каком он выступает к периоду обследования. Существенно, что аутизм не только обусловливает характерный для шизофрении регресс психики, но и сам подчинен регрессивной тенденции, реализующейся в содержательном обеднении, уплощении, запустевании мира аутистических переживаний.
Если высказанные положения верны, они должны подтвердиться при анализе аутизма при шизофрении у взрослых. При обследовании 80 больных мы выделили следующие типы аутизма:
1. У больных с простой формой шизофрении аутизм прослеживается как одно из основных проявлений на всем протяжении заболевания и тесно связан с диссоциативными феноменами. Терапевтическая эффективность, традиционно используемых психотропных средств невелика. Лучшие результаты достигаются использованием препаратов с выраженным антиаутистическим действием. По формальным признакам этот тип близок к простому, первичному аутизму по Korzeniowski.
2. Не менее часто простой аутизм, наблюдавшийся в продроме и дебюте процесса, в дальнейшем становится основой развития галлюцинаторно-параноидных синдромов, особенно при непрерывном течении. Эти больные редко достигают глубоких и стойких ремиссий, но качество последних значительно улучшается при использовании препаратов с антиаутистическим действием. На отдаленных этапах этот тип сходен со вторичным, бредовым аутизмом по Korzeniowski, по существу не являясь им.
Собственно же бредовой аутизм прослежен в виде двух типов.
3. Одних больных к уходу от реальности приводят бредовая переориентировка в ней, расстройства деперсонализационно-дереализационного круга. Интенсивность аутизма отчетливо зависит от выраженности позитивной симптоматики. Если последняя купирована нейролептиками с противобредовой направленностью, уменьшается и выраженность аутизма, легче достигается и становится более глубокой критика к психотическим переживаниям. Этот тип чаще встречается при шубообразной и периодической шизофрении, особенно при первых вспышках психоза.
4. У других больных, как правило, на отдаленных этапах заболевания, аутистический мир сосуществует с реальностью; как бы параллелен ей. При сохраняющейся актуальности болезненных переживаний обращает внимание достаточная ориентировка в реальной жизни. Среди этих больных часто встречаются пациенты с так называемой хронической парафренией, тогда как для острых парафренных синдромов более характерен предыдущий тип аутизма. Многие из больных подолгу находятся вне стационара, продолжают работать, в том числе и творчески. Иногда сослуживцы годами не знают об их психическом заболевании. Вызванное всем этим впечатление относительного благополучия диссоциирует с малой курабельностью, отсутствием критики к болезненным переживаниям и поверхностным, несмотря на те или иные степени социальной адаптированности, характером ремиссий.
С учетом того, что возрастная дифференцированность психики и психопатологии обусловливает большее разнообразие вариантов у взрослых, следует заключить, что описанные особенности аутизма у взрослых и детей принципиально одинаковы и отражают нозологические закономерности.
Убедительной связи между наличием или отсутствием аутизма в преморбидном периоде и клинической картиной манифестации психоза на нашем материале не прослежено.
Какова связь преморбидного аутизма и наследственной отягощенности? При общем сопоставлении она не прослежена (Р<0,3). Однако для группы с непрерывно-прогредиентной шизофренией она представляется достаточно убедительной (Р< <0,05). Группу родителей детей, страдающих шизофренией, мы обследовали при помощи метода семантического дифференциала. При анализе расстояний между понятиями, характеризующими общение, отношение к общению и его мотивы, выявлены убедительные различия с контрольной группой здоровых лиц, что в целом подтверждает связь аутизма с наследственностью.