Детский аутизм, симптомы
Термины «синдром детского аутизма», «детский аутизм» используются нами для обозначения состояний, удовлетворяющих критериям диагностики Kanner и не относящихся к шизофрении. Материалом для обсуждения послужило наблюдение 93 больных, составивших две группы. В 1-ю группу вошли впервые обращающиеся больные с картинами синдрома Каннера. Подавляющее большинство из них обследовались и лечились амбулаторно, что давало возможность наблюдения в естественных условиях. Все больные 2-й группы обследовались стационарно и группой специалистов высокой квалификации расценены как имеющие органического типа расстройства психики с выраженным аутизмом. Большинство из них, как показано ниже, имели выраженное психическое недоразвитие, часто сочетавшееся с припадками. Такое разделение на группы обеспечило основную исследованную группу (1-ю) двойным контролем в виде шизофренического и органического аутизма. В исследование включены и больные, впервые обращавшиеся к нам в возрасте 10-17 лет, у которых ретроспективно обнаружены картины раннего детского аутизма; это увеличивало возможности изучения динамики синдрома в целом и отдельных входящих в него симптомов.
В 1-ю группу вошли 57 больных, наблюдавшихся клинико-динамически в течение 1-8 лет. 2-ю группу составили 36 больных, наблюдавшихся нами в течение ограниченного времени на разных этапах клинико-катамнестического изучения, проводимого кафедрой психиатрии Ленинградского педиатрического медицинского института.
Симптомы аутизма
Описывая поведение детей, большинство родителей указывают на «странность», «необычность», «чудаковатость», «отличие от всех», определяющиеся прежде всего нарушенным общением.
У большинства больных отмечено снижение потребности в общении, описываемое выражениями «обращается к людям, как к вещам …; ходит мимо, смотрит сквозь людей …; кажется слепым, глухим». Ряд сведений, полученных от родителей, имеет ограниченную ценность из-за влияния на оценку ими детей многих и трудно учитываемых привходящих факторов. Так, родители указали на «непереносимость взгляда в глаза» в 51,3%, тогда как при непосредственном наблюдении удалось отметить нарушения зрительного контакта в 94,6 %. Среди возможных причин таких расхождений имеют значение недостаточность у большинства родителей опыта общения с детьми и в части случаев (32,4%) симбиотические формы контакта матери и ребенка.
Отсутствие контакта с матерью отмечено у 24,3 % больных. Отношения со взрослыми характеризуются как отгороженность (27 %), зависимость и подчиняемость (16,2 %), настороженность, подозрительность и отказ от сотрудничества (18,9 %), предпочтение контактов со взрослыми (48,9 %)!. С учетом особенностей онтогенеза общения и отношения к взрослым в норме можно отметить преувеличение роли взрослых в жизни аутичных детей.
Нарушения отношений со сверстниками зарегистрированы у всех больных. Среди них: безразличие к сверстникам и игнорирование их (43,5 %), отвергание (8,1 %), неумение построить отношения (32,4 %) и защитить себя (35,1 %), застенчивость (13,5 %). Часто эти проявления сочетаются. Аутичный ребенок может не интересоваться другими детьми и реагировать протестом или уходом на обращения к нему сверстников, но вдруг подойти к другому ребенку и молча вынуть у него из рук игрушку. Возникающее при этом впечатление агрессивности ошибочно — аутичный ребенок видит понравившуюся ему игрушку, а не ее обладателя, который выступает в роли неодушевленной помехи. Дать же отпор в ответ на чужую агрессию аутичный ребенок не может. В более старшем возрасте возникает устойчивая озабоченность проблемами общения, могут вырабатываться стойкие привязанности к узкому кругу лиц. Здесь и далее: широкий качественный диапазон проявления нарушений обусловлен индивидуальными особенностями состояния и различиями в возрасте и клинической динамике на разных этапах развития.
Андрей П. В возрасте 6 лет мы могли наблюдать его в условиях детского коллектива — в связи с заиканием он был устроен в летний санаторный лагерь для заикающихся детей и помещен в отряд логопеда, с которым до этого занимался в течение года. Мальчики 9-11 лет заинтересовались им, отмечая его «академический ум» и всячески опекая его. С ними он был несколько более общителен, чем со сверстниками, воспринимая их отношение как должное, но наблюдая за всем со стороны и не включаясь в общие игры. Резко выделялся своей отстраненностью, позицией стороннего наблюдателя и логикой «маленького старичка». Постоянно стремился быть рядом с хорошо ему знакомым врачом и логопедом, пытался обсуждать с ними «почему Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот» либо поведение детей: «Вот мальчики сегодня.., видишь ли, то, что они делают, глупо». Его недетскость даже в сравнении со старшими детьми, негибкость поведения, отчужденность привели к тому, что через 3 недели он стал раздражать даже самых привязавшихся к нему ребят. Усилилось заикание, стал плаксив, все больше искал общества взрослых. Состояние нормализовалось через несколько недель после отъезда из лагеря. Еще через 2 месяца его поместили в детский сад — лишь через полгода начал пассивно участвовать в коллективных играх. В школе (по катамнестическим данным в возрасте 10 лет) сохраняется тот же рисунок поведения, хотя в несколько сглаженном виде.
При благоприятной динамике клинически и психологически можно проследить своеобразную контрастность черт личности, связанную в значительной своей части с особенностями общения.
Миша Л., 12 лет. Наиболее выраженной чертой характера является «индивидуализм», свидетельствующий о стремлении к одиночной деятельности, погруженности в себя, настороженности по отношению к группе, удовлетворенности собой. Наряду с этим выявляется склонность к самобичеванию, беспокойство, чувство виновности, сенситивность (при их оценке следует учесть отмеченную настороженность по отношению к группе и черты индивидуализма в целом). Характеризуется как серьезный, рассудительный, совестливый, заботящийся о соблюдении интернализованных моральных норм и принципов, добросовестный, аккуратный, внутренне дисциплинированный, что нередко сочетается с элементами безрассудной рискованности, которая, однако, не демонстрируется явно.
Алеша Е., 14 лет. Наиболее выраженной чертой характера является постоянное беспокойство со склонностью к самообвинению, раскаянию и постоянному фрустрационному напряжению. Робок, застенчив и нерешителен. Групповую деятельность, как правило, склонен игнорировать, предпочитая действовать индивидуально. Погружен в себя, насторожен, пытается уклониться от ответственности. В деле самостоятелен, предпочитает собственные решения. Слаба сила «Я», трудно приспосабливается к смене стереотипов, легко теряется и приходит в смятение, замкнут.
Пытаясь определить время возникновения нарушений общения, мы обратились к ретроспективным данным о поведении на 1-м году жизни. Нарушения общения свойственны подавляющему большинству аутичных детей уже в этом возрасте. В последующем они проявляются снижением потребности в ласке и проявлений ласки. Попытки оценивать общение на 1-м году жизни по ретроспективным данным о времени первого узнавания матери, улыбки в ответ на ее появление или голос, началу визуального поиска матери и т. д. в целом не вызывают доверия, во-первых, потому, что многие матери склонны идеализировать поведение ребенка, приписывая ему отсутствующие содержание и мотивы. Мы неоднократно сталкивались с этим, наблюдая совместную деятельность матери и аутичного ребенка: по существу, действуя вместо ребенка, а не вместе с ним, матери оценивали результат как меру успешности ребенка. И действительно, лишь немногие матери сообщают об отсутствии в возрасте до года коммуникативных реакций и могут убедительно подтвердить такое мнение. В сообщениях же большинства благоприятные сведения о коммуникативности в этом возрасте не совпадают с полученными от них же, но косвенно, сведениями о последующих особенностях. Во-вторых, большинство родителей не обладают необходимым опытом общения с детьми и не могут сопоставить имеющиеся знания о том, как должно быть, с тем, что есть: 94,6 % детей 1-й группы были перворожденными и 64,8 % — единственными. Родители аутичных детей, родившихся при наличии в семье здорового ребенка, оценивают особенности поведения много адекватнее. Часто именно сравнение с поведением сибса приводит родителей к заключению о неблагополучии ребенка.
Дети 2-й группы дошкольные детские учреждения не посещали из-за явного отставания в развитии. В 1-й группе половина детей посещали эти учреждения. Нескольких из них родители вынуждены были забрать домой уже через несколько дней из-за бурных протестов. Остальные обращали на себя внимание трудной адаптацией, отказом от общения или своеобразием его. Дети, воспитывавшиеся дома, интенсивно побуждались взрослыми к общению. Но результаты зависели в основном не от усилий взрослых, а от особенностей состояния детей.
Сергей Л., 5 лет. Долго боялся чужих людей. Замкнут. Ласков только с мягкими игрушками и котом. К людям обращается, как к вещам, смотрит сквозь людей. В лицо собеседнику не смотрит. Помещенный в детский сад, производил впечатление глухого. На фоне 9-месячного лечения несколько расширил общение, эпизодически и поверхностно-формально вовлекается в групповую деятельность.
Многие дети, начиная с возраста 1,5-2 лет, предпочитают общение со взрослыми. При замедленном развитии в общении со взрослыми они находят большую помощь и защиту, при парциально ускоренном — только среди взрослых, которым импонирует «взрослость, развитость» ребенка, они находят терпеливых и состоятельных собеседников. Но и общаясь со взрослыми, дети прежде всего видят в них лишь отдельные интересующие их свойства и функции, а не личность. Ребенка с выраженным аутизмом интересует яркая брошь или часы, но не их обладатель. Одна из матерей сказала об этом: «Как будто не часы пристегнуты к человеку, а человек к часам». В более легких случаях и при благоприятной динамике это свойство принимает более мягкий характер, когда общение возможно и осуществляется, но определяющим остается отношение к людям как объектам, а не субъектам со своей внутренней жизнью.
При благоприятной спонтанной или терапевтической динамике удается проследить ряд последовательных этапов становления коммуникативного поведения. Первоначально недостаточный или отсутствующий контакт с матерью сменяется симбиотическим контактом. На этом этапе ребенок ни с кем более не общается, а общение его с матерью определяется не полноценным и глубоким взаимным контактом, а выраженной зависимостью ребенка от матери. Отрыв от матери приводит к развитию протестного поведения, а если оно не достигает успеха — к углублению аутизма, усилению и подчеркиванию отдельных проявлений синдрома, что вместе взятое может внешне напомнить психотические явления. На последующих этапах сглаживаются проявления симбиоза с матерью и расширяются контакты с другими людьми — сначала с хорошо знакомыми и близкими взрослыми, затем со старшими детьми. Лишь после этого устанавливаются контакты с младшими детьми и в последнюю очередь — со сверстниками. Специфика становления общения при детском аутизме состоит не в последовательности этапов (их проходят и здоровые дети, но в значительно более сжатые сроки), а в задержке наступления этих этапов и парциальности, незавершенности каждого из них при переходе к следующему. Надо полагать, что именно поэтому нарушения общения, хотя и смягчаются первыми при лечении, остаются наиболее резистентным нарушением. При терапевтической стимуляции смены этапов незавершенность каждого из них способствует сохранению специфического для аутизма ограничения общения.
Ряд детей с аутизмом обнаруживают привязанность к мягким игрушкам, иногда — животным, маленьким детям. Это побуждает к сравнению общения, с одной стороны, и предметных, игровых действий, с другой, тем более, что игра представляет собой генеральную форму поведения, характеризующую представление о жизни и овладение жизненно важными навыками. Сведения со слов родителей и наблюдения в игровой ситуации показали следующее. Игрушками вообще не пользовались 13,5 % детей, пользовались крайне избирательно — 16,2 %, пользовались только или преимущественно символами игрушек — 21,6 %, проводили долгие часы в однообразных манипуляциях (перебирание, перекладывание и т. д.) без учета реальных и символических функций используемых игрушек и неигровых предметов (ключи, кастрюли, гайки и проч.)-43,5%.
Дима Л., 5 лет. В детском саду одинок, в занятиях и играх с группой не участвует. Симбиотический контакт с матерью. До 3,5 лет в его играх все предметы — карандаши, машины, звери — играли роль детей.
Алеша И., 6 лет. В ходе лечения начал тянуться к детям, но построить и поддержать общение не умеет. В детском саду вне контакта. Дома иногда играет с детьми, но «тратит на это массу сил и быстро устает». Его любимая игрушка — мягкий лев. С ним он засыпает, к нему первому тянется, проснувшись. Переносит в игры все пережитое. Так, повторил в игре процедуру ЭЭГ: он был врачом, лев — пациентов.
Обращает на себя внимание фиксация на определенных играх или игрушках, придание игрушкам роли символа других предметов и людей, своеобразная «зачарованность» играми, стирание границ между играми и увлечениями. Особого внимания заслуживают однообразные механические игры: верчение гаек, коробочек, шнурков, ключей и т. д.
Слава К., 6 лет. С 3,5 мес начал «крутить» руками (пронация — супинация кистей) перед глазами. В 8 месяцев сопровождал это звуками «пти-пти», позже аналогичным образом «крутил» игрушки. В период наблюдения: подолгу бегает и прыгает, вертя перед глазами палочку. В детском саду уединяется для этого, Объясняет, что «играет в машину, ее трясет».
Этот вид активности сохраняет поразительную однотипность от ребенка к ребенку. Тот факт, что такого рода активность присуща младенцам приматов и человека, обосновывает предположение о ранних формах мануальной и около моторной активности как основе этих проявлений, обеспечивающих оптимальный уровень сенсорной стимуляции. Как парциальную задержку на этих ранних формах активности мы рассматриваем тяжелое и упорное раскачивание в возрасте 8-13 месяцев (37,8 %) и другие формы стереотипной ритмической активности днем и во сне (54 %). Среди детей с ночными качаниями около 1/3 обнаруживают аутентического типа поведение. Близко к этим проявлениям лежит и ходьба «на цыпочках», свойственная многим больным и, по-видимому, отражающая особенности филогенеза (она отмечается у приматов и при пирамидных нарушениях у человека).
Тики (24,3 %), различного рода «вредные привычки» (18,9%), обсессивные симптомы (18,9 %) нередко связаны с указанными проявлениями, о чем можно судить по их феноменологическому сходству и динамике. Но, даже если они возникают по психогенным поводам, тревожно-невротическая личностная обработка их быстро стирается, утрачивается их защитно-невротический смысл, и они надолго застревают в виде монотонной стереотипной активности. Поведение, часто характеризуемое как «ритуальное», входит в этот же круг нарушений даже тогда, когда ритуалы достигают значительной сложности. Они являются не ритуалами в строгом смысле, а повторяющейся монотонной активностью, моторными штампами, по-видимому, компенсирующими дефицит сенсорной информации. По механизму они ближе всего к органическим «псевдонавязчивостям». Среди таких «псевдонавязчивостей» можно наблюдать бегание по кругу, монотонные подпрыгивания, похлопывания по бедрам, отведение и резкое приведение к туловищу согнутых в локтях рук («крылышки» — часто говорят родители) и более сложные последовательности действий. Одна из матерей сказала, что эти действия ее ребенка так же похожи на аналогичные действия здоровых детей, как чучело на живую птицу. Нередко эти «ритуалы» достигают значительной сложности и могут носить вербальный характер.
Кирилл Е., 8 лет. С раннего возраста отмечаются одни и те же «ритуалы»: взяв в руки предмет (чаще всего это — кукла), поднимает его высоко над головой на вытянутых руках, некоторое время смотрит на него, затем каким-то растянутым, но одновременно быстрым жестом вплотную приближает предмет к лицу, низко нагибается, семенящим шагом бежит к креслу или стулу и лицом с прижатым к нему предметом утыкается в сиденье. Может бесконечно задавать один и тот же вопрос, требуя всегда одного ответа и возбуждаясь при ином ответе.
Описанный Kanner «феномен тождества» — стремление к поддержанию неизменности окружения — отмечен у 91,9 % больных. Наиболее ярко он проявляется в раннем возрасте. Дети, кажущиеся полностью отгороженными и не воспринимающими ничего из происходящего вокруг, вдруг поражают бурной протестной реакцией на мельчайшие изменения обстановки. Без учета изменений в обстановке (взрослым часто трудно связать возбуждение ребенка со сдвинутой с привычного места обувью, выброшенной старой шляпой и проч.) такое поведение может ошибочно расцениваться как беспричинное возбуждение, хотя содержание его составляет страх — от беспокойства до панических реакций.
С возрастом проявления этого феномена сглаживаются и часто принимают форму своеобразных неофобий, непринятия нового, будь то пища, одежда, обстановка, маршрут транспорта, места прогулок, люди и проч. Отмечается выраженная привязанность к обстановке дома и трудный отрыв от нее. Матери иногда говорят, что ребенок скучает не без них, а без домашней обстановки — «ностальгия кошек» по A. van Krevelen.
У значительного числа детей отмечаются страхи. Они могут проявляться уже на 1-м году жизни — обычно в виде боязни работающих бытовых приборов. Возникновение страхов связано, по нашим данным, с особенностями познавательного развития, постижения предметного мира. Во многих случаях, постепенно приучая ребенка к вызывающим страх ситуациям, разъясняя на доступном для ребенка уровне эти ситуации, удается достичь значительного уменьшения, а иногда и полной редукции фобий.
Эмоциональные нарушения рассматриваются как одно из основных проявлений детского аутизма. Такие общие характеристики, как сглаженность эмоций (2,7%), преобладание отрицательного (21,6%) или положительного (21,6%) полюса настроения, эмоциональная лабильность (43,5 %), сенситивность (16,2 %), количественная недостаточность эмоциональных реакций (27 %) не исчерпывают своеобразия аффективной жизни. Практически все дети обнаруживают в спонтанном поведении недостаточность эмоционального резонанса. Свидетельствует ли это о недостаточности, притуплении эмоций? Такое впечатление производит «черствость» аутичных детей, не реагирующих на усталость, огорчение, тревогу окружающих. Родители часто более всего угнетены отсутствием эмоционального контакта с ребенком. Однако при словесном разъяснении ситуации и ее эмоционального значения, в спонтанных играх с мягкими игрушками, при обследовании по опроснику Розенцвейга многие дети обнаруживают вполне адекватные поведенческие реакции. Во всех этих случаях существует один общий момент: у аутичного ребенка недостаточно развита способность определять эмоциональность окружающих по их мимике, интонации и т. д.; разъяснение дает вербальный символ эмоций, в игре на игрушку проецируется собственная эмоциональность ребенка — происходит не «считывание» эмоций партнера, а наделение игрушки вербально символизированными эмоциями, в тесте Розенцвейга эмоциональная ситуация оречевлена. Можно полагать, что при этом мы имеем дело с недостаточностью целостного восприятия и осмысления образа ситуации и таких сложных для восприятия объектов, как мимика, интонация.
Здесь же коснемся особенностей мимики. Как правило, у аутичных детей красивые лица с четко «прорисованными» чертами («лицо принца»). При всех индивидуальных различиях лица в целом обладают трудно объяснимым, но вполне определенным сходством. С первого взгляда трудно сказать, чего не хватает в таком лице. И только проведя с ребенком значительное время, удается заметить, что по выражению лица трудно определить эмоциональность. Постоянно сонно-задумчивое с оттенком недоумения выражение лица иногда определяет сравнение с говорящей куклой. Это не гипо- или амимия больных с органическими мозговыми поражениями — нет стертости черт, лишающей лицо всякого выражения, и слабости мимической мускулатуры, благодаря которой лишь иногда промелькнет слабая тень вполне адекватной эмоциональности. Это и не диссоциированная мимика больных шизофренией, не соответствующая переживаемым эмоциям либо с манерно-карикатурной рассогласованностью отдельных мимических элементов. В лице аутичного ребенка все правильно, пожалуй, даже слишком правильно. Но губы не тронуты улыбкой или печалью, брови не поднимутся в удивлении, глаза не распахнутся навстречу радости. И только сильные воспринятые стимулы изменяют, определяют выражение лица. Мы обозначаем это как мимическую атонию. В целом сохранные отдельные жесты не объединяются в согласованный и динамичный ансамбль и не выполняют той коммуникативной функции, которая присуща жестикуляции здоровых детей. Аутичный ребенок, как правило, не показывает на интересующий его предмет, а просто тянет взрослого за руку в нужном направлении. Жесты пластичны, но в них недостает той выразительности, по которой можно понять содержание разговора, не слыша слов.
Когда удается получить достаточный самоотчет или описание поведения, нетрудно убедиться в сложности и дифференцированности эмоциональной жизни.
Практически всем аутичным детям присущи те или иные особенности развития речи при недостаточности коммуникативного пользования ею. К 5-6 годам, а иногда и в более старшем возрасте, ребенок может не пользоваться речью как средством общения, но время от времени произносить отдельные слова или фразы, свидетельствующие о сохранности и продолжающемся развитии речевых навыков. У здоровых детей диалог предшествует монологу и именно диалог имеет социальную значимость для ребенка; у аутичных детей эта последовательность извращена, и в ряде случаев при наличии монологической речи диалог отсутствует. Темпы созревания речи могут значительно варьировать, в целом отличаясь неравномерностью и асинхронией. Если речь развивается, можно отметить необычность первых слов, начало фразовой речи раньше ходьбы. Фразовая речь может формироваться с задержкой и (или) без предшествующего этапа отдельных слов. Один из детей, музыкально одаренный мальчик, впервые заговорил в 3 года, произнеся фразу из песни. Другой также впервые заговорил в 3 года — это была фраза из сказки, которую ему рассказывала в возрасте около года гостившая в семье бабушка. Могут выявляться дефекты произношения, заикание, но они не определяют основных характеристик речи. У одних детей словарь мал и беден. У других речь с самого начала пользования ею богата и сложна, с грамотным использованием развернутых фразовых конструкций, причастно-деепричастных оборотов и производит впечатление «взрослой» речи. В таких случаях нередко и повышенное внимание ребенка к правильности речи окружающих. Однако использование речи, как правило, отмечено ригидностью, негибкостью. Предпочтение «звучных» слов и оборотов, «каллиграфичность» речи выглядят неуместными, а речь в целом производит впечатление искусственности, неестественности и штампованности. Часто ребенок, блестяще оперируя «словесными оболочками», значительно менее успешен в смысловом и, особенно, образном плане. При анализе речи в раннем возрасте нам удалось отметить один существенно важный момент: отсутствие звукоизобразительных и звукоподражательных образных слов, наличие которых в речи здоровых детей раннего возраста отражает закономерный этап развития.
У здорового дошкольника абсолютно преобладает наглядно-действенное значение слова, и он никогда не скажет, что собака — это животное, он всегда будет давать конкретную характеристику собаки. Аутичный же ребенок более часто и успешно оперирует обобщающими понятиями, наглядно-действенный аспект для него труден.
Аграмматизмы могут быть связаны с уровнем интеллектуального развития, особенностями речи окружающих. Нередко фразовая конструкция выглядит иноязычной. Так, 6-летний аутичный мальчик на вопрос, куда он бежит, ответил: «Из шишки в книжке сделану сову смотреть». Как оказалось, речь шла о принесенном букваре, на обложке которого была изображена сделанная из шишки сова (наблюдение проф. Р. А. Харитонова).
Особо подчеркнем, что указанные особенности речи выявляются и у детей, речь которых развивается с задержкой.
Для речи аутичных детей типичны эхолалии, необычное интонирование и модулирование. Эхолалии не столько воспроизводят непосредственно услышанное, сколько значительно отставлены во времени. Отставленные эхолалии в сочетании с необычным модулированием характеризуются как «попугайная» речь, с точным воспроизведением интонаций — как «патефонная», с бедным интонированием — как «механическая». Эти особенности могут чередоваться или сочетаться у одного больного. Эхолалические отставленные феномены, как правило, не связаны с актуальной ситуацией. Вдруг, ни к кому не обращаясь, ребенок несколько раз повторяет когда-то слышанную фразу, смысл которой ему явно непонятен.
Более 75% детей на тех или иных этапах развития проявляют избирательное отношение к словам и выражениям, своеобразную зачарованность ими, которая напоминает соответствующее отношение к предметам. Одни слова вызывают страх. Другие произносятся подолгу и с явным удовольствием — например, «мисклерон, электричка, Леопольд, корректор». Нередко эти слова ребенок не может соотнести с предметом.
Родители нередко оценивают такое пристрастие к «умным» словам как свидетельство хорошего развития, а непосредственные эхолалии — как коммуникативную речь. Это может затруднять получение адекватных сведений о ребенке. Редко встречающиеся неологизмы соответствуют представлениям о словотворчестве в ходе нормального развития; они, однако, возникают позже, чем в норме, и только при благоприятной динамике состояния.
В речи отражаются особенности аутоидентификации и личностной интеграции. Около 70% аутичных детей осваивают дифференцированное использование личных местоимений в срок до 5 лет. Но, если ориентироваться на возраст 3-3,5 лет (срок освоения личных местоимений детьми контрольной группы психически здоровых детей), то оказывается, что освоение личных местоимений запаздывает более чем у половины детей. Многие еще к 6-7 годам называют себя по имени, либо используя местоимения 2-го и 3-го лица, не пользуются притяжательными местоимениями. Некоторые, правильно называя себя при вопросах об имени, в спонтанной речи никак себя не обозначают и пользуются преимущественно повелительными глагольными формами (дать, пить, сделать). Формы отрицания и утверждения («да» и «нет») тоже осваиваются с задержкой — в наших наблюдениях появление этих форм после 6 лет отмечено почти у 1/4 детей. Существенно, что и жестовые эквиваленты этих форм развиваются позже, чем в норме.
Задержку развития личных местоимений обычно трактуют как проявление первичной задержки развития «я». При этом указывают, что «я» и не эхолалируется, даже если стоит в конце фразы. Лишь у Lutz находим осторожное предположение о первичной задержке развития понятия «они».
По нашим данным, речь идет не о собственно патологии «я» в виде недоразвития, утраты или дезинтеграции «чувства Я», аутоидентичности, а об одном из проявлений нарушения познавательного развития.
На первых этапах появляющееся слово «я» используется непостоянно — требуются стимуляция, напоминания. Более или менее освоив его употребление, аутичные дети в состоянии раздражения могут возвращаться к обозначению себя формами второго и третьего лица. У родителей при этом возникает впечатление, что ребенок делает это «назло». В замедленном и асинхронном виде разворачивается закономерная этапность формирования отношений: отношение к миру предметов, выделение человека из мира предметов, отношение к другому человеку как к субъекту и, наконец, идентификация себя как субъекта и объекта познания, как личности. Последний этап знаменуется развитием «я». Успешное и своевременное прохождение этих этапов зависит от познавательных возможностей. При аутизме возможно развитие до завершающего этапа либо остановка на любом уровне, например на уровне перехода от предметных к элементарным человеческим отношениям. Однако для детского аутизма характерна эта естественная последовательность, искажаемая неравномерностью и асинхронностью, часто -на фоне ретардации. Два последних этапа крайне редко проделываются полностью. Достаточно глубокое восприятие другого человека, как не только объекта, но и субъекта, по существу, практически недоступно подавляющему большинству детей. С другой стороны, уже воспринимая себя как субъект, они испытывают затруднения в осознании себя и как объекта, в соотнесении своей субьектности и объектности.
Заслуживают внимания особенности половой идентификации. Первые вопросы о различиях полов, происхождении детей и т. д. отчетливо запаздывают. Идентификационное предпочтение игр выражено слабо. С учетом неконтактности понятно практически полное отсутствие игр в «доктора», «папу — маму» и др., удовлетворяющих связанную с полом любознательность. Вместе с тем, уже в дошкольном возрасте могут иметь место манипуляторная мастурбация, условно сексуальные проявления. У некоторых детей в структуру ритуального поведения включены сексуальные компоненты, например тесное сжимание бедер при напряжении тела, гиперемии лица с последующим расслаблением и выражением удовлетворенности. Подобные ритуалы мы обозначаем как оргастические. При выражено органическом аутизме нарушения более грубы: обнажение и демонстрация гениталий, демонстративный онанизм, импульсивные сексуальные поступки. Иногда при грубо-органических картинах это носит характер сексуального интереса к людям при отсутствии общения как такового. Тогда выявляется недостаточность, дисгармоничность сексуальной аутоидентификации.
Павел Ш., 5,5 лет. С детьми не общается. Контакт со взрослыми крайне ограничен. Обнаруживает сексуальность в отношении к окружающим вне зависимости от их пола. При записи ЭЭГ заявил лаборантке: «Сейчас юбочку подниму и грудки трогать буду», а мужчинам (врачу и психологу): «Сейчас трогать буду».
В пре- и пубертатном возрасте при благоприятной динамике общего состояния можно наблюдать некоторое «наверстывание» сексуальной идентификации и известную ее гармонизацию. При неблагоприятной динамике физические составляющие сексуальности проявляются более грубо и в отрыве от психической составляющей. Подростковая мастурбация окрашена сексуальными — преимущественно вербальными — фантазиями. В юношеском возрасте становится очевидной недостаточность и дисгармоничность поло-ролевой идентификации и ориентации, которая может существенно препятствовать успешной социальной адаптации.
Нарушения мышления, несмотря на отсутствие структурных и бредовых расстройств, при детском аутизме сложны и многообразны. У детей с выраженным психическим недоразвитием выявить их трудно. Но и у них на клиническом уровне обнаруживается западение практических навыков при достаточной или гипертрофированной ориентировке в абстрактно-вербальных операциях. Это может выражаться в предпочтении «звучных», но непонятных слов, наличии парциально сохранных или усиленных счетных навыков, напоминающих таковые у «патологических счетчиков» и т. д.
Вова Р., 5 лет. Себя не обслуживает. С детьми контакта нет. Рано начал считать и подсчитывал Есе, с чем сталкивался, без затруднений определял день недели по числу на несколько лет вперед. В 7 лет, находясь в дневном стационаре, был свидетелем разговора санитарок об ошибочном начислении одной из них заработной платы. Мальчик вмешался в разговор: «Сколько ты получаешь?» и тут же сообщил причитающуюся ей сумму, совпавшую с результатом последующих длительных пересчетов в бухгалтерии.
Эту наиболее общую особенность мышления при аутизме — западение результативности в предметных, конкретных операциях и успешность в операциях вербальных — очень точно охарактеризовал один из родителей: «Если в смысле теоретическом он на две головы выше сверстников, то в практическом — на две головы ниже». Успешно осваивая содержательную часть школьной программы, эти дети часто не умеют правильно держать карандаш, шнуровать ботинки, правильно расположить задания в тетради и т. д. У детей с сохранным интеллектом ряд характеристик мышления (беглость речи, зоркость в поисках проблем, легкость генерирования идей, отдаленность и оригинальность ассоциаций) приводит к оценке мышления как проблемного, дивергентного, обычно связываемого с высоким творческим потенциалом. Однако реализации последнего часто мешают малая контактность и практическая несостоятельность.
При умеренном снижении интеллекта эти особенности часто реализуются в псевдопроблемном «рассуждательстве».
Один из наблюдавшихся детей в раннем возрасте «изучал» цветы, другой — насекомых. Оба знали массу названий, в том числе — латинских, различали виды и подвиды и т. д. Они могли часами говорить об этом, составлять классификации, но их знания оставались только «островком» осведомленности мало ориентированных в реальной жизни детей.
Профессор Н. Н. Трауготт сообщила нам о мальчике 10 лет, который писал задачник по арифметике для младших классов, так как считал существующий неверным и тяжелым для детей. Его задачник не был лишен методического интереса, но задачи в нем были такого типа: «В один магазин завезли с базы 300 г колбасы, а в другой — 2500 кг… В одном пионерском лагере было 12 детей, в другом — 400, в третьем — 300…».
Примечательны увлечения детей с аутизмом, отражающие особенности их мышления. При оценке увлечений мы исходим из мнения А. Е. Личко, рассматривающего их, с одной стороны, как особую категорию психологических феноменов, интенсивно эмоционально окрашенных структурных компонентов мышления и личности, а с другой — при чрезмерной их выраженности — как психопатологический феномен. Увлечения выглядят странными и необычными до эксцентричности, не опирающимися на жизненный опыт. Они отличаются опережающим несоответствием паспортному возрасту и общей жизненной ориентированности. У одних детей они часто сменяются, у других — сохраняются на многие годы, у ряда — определяют будущую специальность. По содержанию они могут быть охарактеризованы как интеллектуально-эстетические, а по интенсивности — как неудержимые, близкие к доминирующим или сверхценным. У части детей они представляют собой самодовлеющую ценность с акцентом на процессе, а не на результате. Ряд больных достигают значительных успехов в сфере своих увлечений.
Вова А., 10 лет. К сверстникам никогда не тянулся, всегда предпочитал занятия в одиночестве или со взрослыми. В 2 года его внимание привлек игрушечный поезд. В 3 года ему подарили детскую электрическую дорогу, и у него возникли первые вопросы об электричестве. В 5 лет он все время отдавал опытам с электричеством, починил тройник, выключатель, игрушечную электричку. Одновременно увлекался опытами с водой, устанавливая все новые закономерности относительно ее уровня, поверхностного натяжения и проч. С 6 лет увлекся музыкой, сам сочиняет небольшие композиции. В 1-м классе совершенно самостоятельно «открыл» отрицательные числа и технику их сложения — вычитания (живет с матерью, преподающей черчение в школе и не имеющей возможности уделять ему много времени). Рассказывает: «Получил во 2-м классе двойку. А за что? Надо было от 400 отнять 200, к 400 прибавить 200 и результаты сложить. Плюс 200 и минус 200, естественно, уничтожаются, а дважды 400, естественно, 800. Я понимаю, что смысл был посчитать, но ведь скучно. И не двойку же за это ставить». В 3-м классе из карандашного грифеля и проволочки собрал реостат, который работал. К 10 годам самостоятельно прошел теоретический курс физики за 8-й класс; любимое его занятие — чтение книг по физике. Художественная литература его не интересует: «Книга ради книги — ничего интересного». В школе одинок, не понимаем ни сверстниками, ни учителями, Среди тех и других слывет «дурачком». Мальчик к общению и не стремится, отношения в школе задевают его не тем, что нет друзей, а тем, что обижают и мешают. Настроения собеседника не улавливает. Беседы проходят на уровне безличного обмена информацией.
Фантазирование (у детей с достаточным для продуцирования фантазий уровнем психического развития) тесно переплетается с увлечениями и образует вместе с ними единый, трудно членимый комплекс. Фантазии могут носить компенсаторный характер (чаще у детей школьного возраста, переживающих проблемы общения) или представляют собой самостоятельную ценность как вид деятельности. Сами дети описывают их словами «фантазия», «игра» и всегда отличают от реальной жизни. В отдельных случаях они достигают уровня сверхценности и тогда приближаются к бредоподобным фантазиям. Каждый такой случай нуждается в специальном дифференциальном диагнозе с шизофренией.
Характерна необычная механическая память. Иногда она проявляется только в отношении того, что привлекает особое внимание ребенка или входит в круг его интересов, иногда — по отношению почти ко всему, с чем ребенок сталкивается. Запоминаются обычно либо вербальный материал либо фрагменты визуальных образов (например, не пейзаж в целом, а какой-то один дом, арка, поворот). Целостные образы, особенно человеческие лица, запоминаются плохо. Постоянно приходится сталкиваться с тем, что дети узнают врача по каким-либо отдельным атрибутам его образа или обстановки: кабинет, очки, костюм. Сталкиваясь же с необходимостью опознать человека и изменившейся ситуации или при изменении одежды, они часто оказываются несостоятельными.
Воспроизведение, как нам удалось отметить, характеризуется тем, что оно значительно ниже в период сразу после события и выше по прошествии некоторого времени. Аутичный ребенок, даже если его интеллект и речь достаточно развиты, не рассказывает, например, о событиях прошедшего дня. Однако, спустя 2-3 месяца, он самостоятельно возвращается к этому и дает исчерпывающий рассказ. Эта же закономерность прослеживается в ходе медико-педагогической работы. Благодаря механической памяти событие или навык сохраняются и воспроизводятся в однажды воспринятом виде, так что коррекция ранее приобретенных неверных образцов очень трудна.
Некоторые особенности памяти находят свое объяснение в особенностях внимания. Такие характеристики его, как пассивность, трудная фиксация, неустойчивость и истощаемость, малый объем, лишь отчасти описывают особенности внимания при аутизме; в гораздо большей мере внимание характеризуется избирательностью и отсутствием поведения, демонстрирующего внимание. Ребенок не смотрит, но видит; не замечает главного — целостного образа ситуации и определяющих деталей, но фиксирует малозначащие предметы и детали ситуации. В сочетании с необычной механической памятью это часто поражает воспитателей и педагогов, осваивающих какой-либо материал с живой и заинтересованной группой и вдруг обнаруживающих, что сидевший в стороне от всех и не проявлявший никакого интереса к занятиям ребенок полностью воспроизводит, например, длинное стихотворение.
Патологию восприятия в виде галлюцинаторных феноменов при самом детальном и предвзятом анализе выявить не удается. Иногда можно предположить облегченное возникновение аффективных иллюзий. В ряде случаев возникает предположение об эйдетизме. С ним Р. А. Харитонов связывает целый ряд присущих аутизму признаков. Нам не удалось выявить этот феномен. В тех случаях, где он казался вероятным, обнаруживалась необычная механическая память без эйдетического компонента.
Общий рисунок поведения часто приближается к «полевому», благодаря затруднениям в целесообразной активности. Однако истинно «полевой» характер, связанный с отсутствием способности к психическому напряжению и подавлению неактуальных раздражителей, возникает с тем большей вероятностью, чем «органичнее» нарушения психики.