Психопатология острых травматических психозов при отеке мозга
Часто острые травматические психозы в узком смысле слова отличаются особой бедностью симптоматики. Большая часть больных лечится не в психиатрических клиниках, а в хирургических травматологических отделениях.
Еще Шредер указывал на тот факт, что психические выпадения после травмы часто просматриваются, даже слабо выраженные продуктивные симптомы могут считаться безобидной "спутанностью" после травмы головы и рассматриваются не как психотические состояния. Так же как и при других соматических заболеваниях или постоперационном шоке, подобные психические отклонения нередко рассматриваются как сопутствующие "безобидные" симптомы соматического заболевания. Часто эти явления считаются даже недостойными упоминания в истории болезни. И лишь когда больные в таком состоянии вследствие эйфории и отсутствия критики отрицательно относятся к предлагаемым им и необходимым методам лечения, на эти явления обращают внимание.
Для опытного хирурга (занимающегося лечением травм) эти симптомы являются важным признаком полученного церебрального повреждения и часто заставляют его обратиться к психиатру с тем, чтобы избежать таких осложнений, как субдуральное кровотечение, эмболии и др. Может также случиться, что эта "легкая эйфория" надоедливого больного может быть истолкована неправильно как адекватное поведение при соответственно легкой травме головы, и больные в состоянии психоза отправляются домой. Более поздние данные, например при экспертизе в отношении пробела в анамнезе, соответствующего по времени посттравматическому психозу, могут затем ошибочно расцениваться как "симуляция или тенденция к преувеличению", поскольку у больных, пребывавших в начальной стадии в состоянии эйфории, позднее изменяется настроение и они, находясь в ипохондрическом состоянии, предъявляют ряд жалоб, которые выглядят особенно контрастно, если учесть отсутствие жалоб в начальной стадии.
Описывая это, мы оказались в самом центре современной дискуссии в отношении проблемы "маниакально-депрессивных изменений настроения" при соматических заболеваниях или в качестве сопутствующих явлений при заболеваниях головного мозга.
Со времени разработки учения об экзогенных формах реакции и первоначального отграничения этих экзогенных синдромов от эндогенных психозов отмечалась тенденция относить маниакально-депрессивные состояния преимущественно к эндогенному предрасположению, а понижение настроения в более слабом проявлении, как, например, при циклотимии, связывать с эндогенными колебаниями. Лишь в некоторых случаях появление или окончание этих фазовых колебаний связывалось с чрезмерными перегрузками, значительной перестройкой эндокринной системы (беременность, половая зрелость, климакс и т. д.) или же с возникновением и прекращением продолжительной тяжелой ситуации (концлагерь, судьба беженцев, плен, ссылка и т. д.). Такие "вызванные" колебания проявляются в чрезвычайно тесном переплетении внутренней готовности и разрешающих внешних факторов, в результате чего, возникло описание особой клинической картины, которая получила название "эндореактивной дистимии".
Спехт в дискуссии с Бонхоэффером подчеркнул, что наблюдаются многочисленные психотические состояния, которые нельзя отличить от маниакально-депрессивных изменений настроений. Кляйст в своей монографии о "постоперационных психозах" снова возвращается к этой дискуссии. Он разделил их на "гомономные" и "гетерономные" состояния. Под гомономными картинами он понимал "маниакально-депрессивные состояния", "раздражительные и недоверчивые изменения настроения". Гетерономные состояния охватывали "оглушенность, сумеречное состояние, делирий, ступор, гиперкинетическое возбуждение, боязливо-беспомощную спутанность, галлюцинозы, параноидные формы, дефектные состояния". В своей монографии он выступает против Бонхоэффера, отмечая, что последний сам описал 2 случая "маниакального психоза" после ранения головы. Таким образом, в качестве экзогенных психозов, как правило, выступают не только гетерономные картины; очевидно, что и гомономные картины не являются редкостью.
Спехт дал описание меланхолических картин после гриппа, после отравления светильным газом, при ревматических заболеваниях мозга. Наконец, прогрессивный паралич характеризуется вначале маниакальными и депрессивными картинами, которые часто без учета соматического состояния невозможно отграничить от маниакально-депрессивных психозов эндогенного генеза.
Кляйст присоединяется к Спехту, связывая появление маниакально-меланхолических колебаний настроения с действующим с различной силой болезнетворным началом. Более легкие повреждения мозга, очевидно, вызывают скорее состояния подавленности, чем тяжелые травмы, оказывающие сильное действие на мозг. Вследствие тяжелых, внезапно действующих физико-механических сил, по-видимому, преимущественно возникают гетерономные картины, а именно потеря сознания, сумеречное состояние, ступор, и явления, родственные этому.
Дальнейшее развитие учения о травматических психозах показало между тем, что при возникновении психозов следует учитывать не только силу физического воздействия, но также и степень травматических изменений в области ствола мозга. Маниакально-депрессивные картины, которые возникают только после прекращения травматических явлений, следует расценивать по-другому, чем те, которые представляют собой следствие острого коммоционного синдрома с потерей сознания.
Наши собственные исследования, охватывающие 20 случаев посттравматических психозов, показали, что полиморфные картины имеют место чаще, чем это предполагалось раньше. В 7 из этих 20 случаев наблюдались идеи переоценки, экспансивный бред и массивные галлюцинации (3 случая экспансивных психозов, 1 случай бредового психоза с систематизированным бредом и обманами чувств во всех сенсорных сферах, 1 случай психоза с переживаниями чувства отчужденности и значимости, 1 случай зрительного галлюциноза и 1 — конфабулеза. Зутт приводит описание 1 случая конфабулеза после травмы, который развился у больного в период половой зрелости.
Психические расстройства с простой эйфорией, наличием беспокойства (или без него) с пустой гиперактивностью по своему содержанию малопродуктивны. Апатичность, некритичная оценка собственного состояния здоровья и в отдельных случаях конфабуляции с малой долей фантазии являются их отличительными чертами. Конфабуляции возникают особенно легко, когда разговор ведется о том, как произошло ранение.
Раненый, который вывалился из самолета, сообщает, что его якобы в Нью-Йорке победили в боксе. Другой рассказывает, что его якобы "укусила змея" и его доставили сюда по ошибке. Третий говорит, что его "во время дуэли противник ударил мечом".
На этих высказываниях больные не удерживаются и не настаивают на такой версии, они сообщают все новые возможности, но ни в одном случае не дается объективное описание несчастного случая. У таких больных наблюдается моторная активность, суетливость.
Пассивные, тихие больные, с ослаблением побуждений бросаются в глаза своей моторной вялостью. Их эйфория не так навязчива, как у больных первой группы. Но и у них наблюдаются в большинстве случаев живые, полные фантазий конфабуляции. Во время их пассивной дремоты у них легче возникают конфабуляторные идеи различного содержания; живя в своего рода "мире сновидений", они продуцируют сновидения экспансивного характера, которые, как правило, очень редко рассказывают спонтанно. Однако они охотно отвечают на вопросы, и при этом можно услышать ошеломляющие рассказы и случаи, которые, как при настоящем корсаковском психозе, очень быстро забываются, уступая место другим рассказам. Такие больные, если их не расспросить подробно, могут оставаться совершенно незаметными. В особом случае, например при рассмотрении протокола несчастного случая, опять пробуждается конфабуляторная активность.
Эйфория таких больных напоминает больше по своей форме маниакальную беззаботность в связи с ощущаемым ими субъективно полным физическим здоровьем (однако без чувства счастья). Если эта беззаботность сопровождается растормаживанием, то бросается в глаза сексуально-эротическое поведение, часто с откровенными попытками сближения с посетителями и медицинскими сестрами. Эйфорические больные производят часто впечатление довольных и малообщительных.
Больной Г. П., 24 лет, мотоциклист, опрокинулся на улице в темноте и получил перелом основания черепа, сопровождавшийся продолжительным бессознательным состоянием. После первой стадии помрачения сознания больной обратил на себя внимание вследствие некритичности в отношении терапевтических мер. Был допрошен полицейским чиновником относительно того, как произошел несчастный случай. Он сказал полицейскому, что его бывшая невеста подкараулила его, столкнула с велосипеда и он сломал себе кость (при этом он показал на гипсовую повязку на ноге). На вопрос, почему же его из-за перелома ноги лечат в психиатрической клинике, раненый только улыбнулся. И только когда чиновник спросил о причине возникновения ярко выраженного симптома "очков", больной велел принести зеркало, очень подробно рассмотрел себя и сказал: "Да, верно, когда я после падения лежал на земле, мимо прошел полицейский и наступил мне каблуком сапога на глаз".
Еще С. С. Корсаков указывал на общую причину конфабуляции и резидуального бреда. Он наблюдал, что некоторые больные конфабуляторные переживания с удивительным упорством принимают за реальные; это убеждение нельзя разрушить никакими критическими замечаниями.
Бросается в глаза то обстоятельство, что некоторые экспансивные больные защищают свои бредовые идеи величия с поразительным однообразием, в то время как другие продуцируют более разнообразные экспансивные идеи, причем общность здесь заключается только в их экспансивном характере. Случай Зиллига является образцовым примером того, как экспансивная навязчивая идея увязывается с меняющимися конфабуляциями. Конфабуляторные высказывания обычно являются выражением преходящего расстройства памяти. Появляющиеся мысли и идеи не задерживаются долго, а исчезают раньше, чем обычно, чтобы освободить место новым идеям. Решающей является быстрота смены идей. Ни одна тема при этом не доводится до конца.
В связи с переменой тем мышление может носить инкогерентный характер. Так как сенсорные восприятия действуют отвлекающе, то в более легких случаях все поведение похоже на рассеянность. Экспансивный бред больного с переоценкой своей личности выражается формально-однообразными конструкциями предложений. Пока больной конфабулирует, с ним можно разговаривать, он готов кое-что отбросить из сказанного и идет на компромисс; но если он свои бредовые идеи величия высказывает с полным отсутствием юмора, то уже не терпит никакой критики. В конце концов он может вызвать лечащего врача на дуэль, если последний старается с успокаивающей улыбкой обойти его бредовые идеи величия.
Уже говорилось, что больные с депрессией склонны к ипохондрическому самоанализу, в то время как больные с маниакальными и эйфорическими состояниями склонны к экспансивному бреду величия. Кроме того, обе группы могут конфабулировать в различной степени и на различные темы. Основная симптоматика не меняется при этом "сопутствующем конфабулировании".
При психозах травматического типа, развивающихся вследствие отека, изменения состояния сознания несомненно играют важную роль в возникновении конфабуляторных и бредовых идей. Если рассматривать бред и конфабуляции ретроспективно уже после окончания такого психоза, то оказывается, что для конфабуляции не нужна сохранная способность к воспоминаниям. Напротив, при бреде способность к воспоминанию остается, она даже может продолжать оказывать влияние на мышление и ощущения и сохраниться как резидуальный бред в течение многих лет. Такие больные, как правило, позднее, подобно другим больным с бредовыми идеями, ведут своего рода "двойную бухгалтерию", чтобы разобраться в реальности.
На примере больного, который объяснял наличие у него "симптома очков" как результат удара сапогом полицейского, видно, что зрительное восприятие при определенной ситуации, находящееся в непосредственной пространственной близости, связывается одно с другим каузальной связью и, очевидно, со всей ясностью и последовательностью воспроизводится как отдельное законченное действие.
При облегчении осмышления, быстрой смене тем и соответственном поверхностном восприятии, а также при изоляции такого конфабуляторного факта из последовательной цепи переживаний при равномерном изменении сознания идея, возникшая в результате такого смешения, теряет свое значение. Совсем по-иному обстоит дело при "бредовом комплексе мышления".
Приводим типичный пример депрессивного ипохондрического состояния.
Больной Г. Г., 45 лет, изо дня в день требовал, чтобы его немедленно отвезли в отдел здравоохранения и там по приказу врача промыли ему "стеклянные трубки в голове". Только таким образом, заявил он, можно устранить у него перерывы в мышлении. Эти трубки ему якобы вставили еще в России во время холодной зимы для того, чтобы поддержать правильную циркуляцию крови в его мозгу. До сих пор ему регулярно промывали их по приказу врача. При попытке убедить больного в неправильности его высказываний он всегда показывал на два места на голове, где, как ему казалось, он ощущал два углубления, оставшиеся после операционного вмешательства при вставлении трубок. С протянутыми руками больной бегал за обслуживающим персоналом и врачами и убедительно просил их разрешить ему, наконец, это промывание, чтобы грязь в трубках не накапливалась и чтобы у него не остались навсегда эти перерывы в мышлении. Врач, который вставил ему эти трубки, сказал ему якобы совершенно определенно, что могут возникнуть страшные последствия, если он когда-нибудь не сделает это промывание. Этот больной не верил, что у него был тяжелый перелом основания черепа, в результате чего он много дней находился без сознания и 10 дней в состоянии помрачения сознания, а считал, что его на основе какого-то "недоразумения" ошибочно поместили в "неправильную" больницу. Для того чтобы выяснить причины возникновения бреда, было проверено, как раненый провел первые 14 дней после травмы в хирургической клинике. При этом выяснилось, что на 2-й день после ранения во время обычного капельного вливания наступил короткий перерыв в бессознательном состоянии. При введении иглы для инъекций больной на короткое время пришел в себя и беспомощно огляделся, а затем снова впал в глубокое бессознательное состояние.
И в этом случае произошел процесс агглютинации в единое целое того, что видел и ощущал больной в короткий период возвращения сознания. Больной Г. субъективно ощущал трудности в правильной ориентировке и ясном мышлении, он видел на установке для капельного вливания стеклянные трубки, по которым текла жидкость, и слышал, как врач сказал сестре, чтобы она последила за проходимостью стеклянных трубок и в случае перерыва трубки заменила ее и промыла. Ощущаемое, видимое и одновременно слышимое слилось вдруг в каузальную связь и было отнесено к собственному Я. Это переживание явилось к тому же единственным мостом между дотравматической ясностью сознания и более поздним постепенным просветлением сознания. Оно возникло между двумя периодами глубокого бессознательного состояния и поэтому изолируется и выделяется от всего остального, как и при состоянии суженного сознания без "почвы" и в отрыве от всей последовательности собственных временных переживаний оно приобретает особое значение.
Точно так же, как переживание экстаза в период ауры при эпилепсии затемняет все другие переживания и не поддается никакой критике, так и здесь возникает ипохондрический бред, который вытесняет все реальные переживания. Он поддается рациональной критике прежде всего потому, что эти переживания недоступны ни для какого вмешательства извне. И при экспансивных идеях, которые очень упорно держатся по отношению к другим переживаниям и образу мыслей, создается впечатление, что они возникают в "светлые интервалы" между периодами сильного помрачения сознания. Правда, они рождаются не из ошибочного слияния внешних впечатлений, а возникают из глубины личности и похожи на "инфантильные грезы", которые выходят на поверхность в состоянии измененного сознания. Конфабуляции же, наоборот, сопровождают последовательную цепь переживаний на более низком уровне сознания без существенных колебаний. Высказанные переживания стоят рядом со многими другими и, таким образом, не имеют особого значения, а скорее похожи на чередование одной грезы с другой.
У другого больного после перелома основания черепа и правой слуховой кости возникла "зафиксировавшаяся идея", что у него в слуховом проходе находится камень, который при резком торможении машины попал с дороги ему в ухо. Даже через 3 года после травмы он продолжал обращаться к отоларингологу с тем, чтобы ему удалили этот пресловутый "камень", так как его собственные попытки вытащить его оказались безуспешными.
Как у больных с маниакальными психозами, так и при депрессивных состояниях содержание бреда всегда внутренне связано с Я. При депрессиях он относится к собственному здоровью, внешнему виду, при маниакальных состояниях — к личности и ее значению в обществе и коллективе. Экспансивный бред при травматических психозах не обязательно должен сопровождаться хорошим физическим самочувствием. Такие экспансивные больные могут одновременно жаловаться на различные физические боли и могут быть раздражительными и обидчивыми, а в своих отношениях с окружающим миром — серьезными, без всякого чувства юмора. Им не хватает веселости, богатства выдумки и полных юмора идей настоящих больных, страдающих маниакальными явлениями. Часто у них отсутствует "округлая", "ловкая" психомоторика, а также оживленная жестикуляция и выразительная мимика, свойственная больным с циклотимией.
Давно известно, что и настоящие бредовые психозы нередко возникают при травматическом психозе вследствие отека. В противоположность обеим названным выше фиксированным бредовым формам, которые представляют больше выражение неприятного внутреннего самочувствия или повышенной самооценки и проявляются в форме забот о своем физическом здоровье или в выходе переоценки своего собственного Я, бредовые психозы, которые имеются здесь в виду, характеризуются бредом отношения.
Элсайссер на основании собственных наблюдений изучил в последние годы вопрос о связи травм и психозов. В имеющейся литературе он в 26 случаях нашел ясную этиологическую связь между мозговой травмой и шизофреноподобным психозом. В 16 случаях эта связь была сомнительной. Указанные данные литературы он дополнил 5 собственными наблюдениями. У 3 больных эти бредовые психозы отмечались при проникающих ранениях лобной или височной доли мозга. Эти случаи следует рассматривать отдельно от травматических психозов при отеках, возникающих вследствие закрытых черепно-мозговых повреждений. Возможно, что определенную роль играют в указанных случаях локально-воспалительные, диффузные энцефалитические или симптоматически-эпилептические факторы. Правда, не совсем ясно, с помощью каких критериев шизофреноподобные психотические картины после черепно-мозговой травмы относились преимущественно к экзогенным или преимущественно к эндогенным расстройствам.
Элсайссер выступает за разделение посттравматических психозов, с этиологической точки зрения, на три группы. Явно "экзогенные психозы", сопровождающиеся изменением сознания и имеющие "шизофренную окраску", автор объясняет только травматическим повреждением мозга. Ко второй группе он относит "якобы типичные эндогенные психозы", которые по картине проявлений совсем не отличаются от шизофрении. В таких случаях Элсайссер предполагает, что здесь возникают или эндогенно-психотические и травматически-мозговые явления в случайной временной связи, или же мозговая травма действует как фактор, вызывающий эндогенный психоз. Несмотря на это, он не был уверен, не протекают ли "симптоматические психозы" в виде эндогенного психоза. Он писал, что решить это окончательно не представляется возможным. К третьей группе Элсайссер относил все психотические состояния, которые обладают частично органическими, а частично эндогенными чертами. Он описывает при этом галлюцинозы при повреждениях височной доли мозга, которые рассматриваются как сочетание шизофрении и эпилепсии. В других случаях после ранения лобной доли мозга развивалась картина типа гебефрении.
Относительно маниакально-депрессивных фаз Элсайссер считает, что такие картины нередко возникают во временной связи с мозговыми травмами. Он справедливо подчеркивает различное проявление симптомов при экспансивно-конфабуляторных психозах в острой стадии "контузионного психоза" и маниях эндогенного круга.
Элсайссер соглашается с Зиллигом в том отношении, что у экспансивных больных с травматическими психозами вследствие отека отсутствует "маниакальная бодрость" и хотя у них наблюдается логорея, но нет "скачки идей". Цитируемый им случай, когда у больного после тяжелого перелома основания черепа и субарахноидального кровотечения со сдавленней мозга якобы возникла спутанная мания, кажется мне недостаточно обоснованным в том отношении, что эта маниакальная картина имела эндогенное происхождение. У того же больного спустя 2 года произошел еще один перелом черепа при падении с мотоцикла и снова он перенес состояние спутанной мании. После прекращения этой психотической фазы установились депрессивные колебания типа эндогенной депрессии. Предположение, что эти депрессивные фазы в связи с предыдущими маниями доказывают эндогенную основу болезни, очевидно, недостаточно правильно.
Большой интерес представляют психозы в острой стадии с бредовыми компонентами.
Приводим наше наблюдение.
У одного военного корреспондента, который был связан с агентурной деятельностью и с военной разведкой и поэтому жил в состоянии постоянного страха, что он может себя выдать, после тяжелой базальной контузии при падении с мотоцикла развился очень пышный бред отношения. Он полагал, что лечащий хирург пересадил его мозг лежавшему через несколько коек от него голландцу, а ему пересадил в череп мозг голландца. Он восторгался этим хирургическим достижением, очень многозначительно пожимал руку врачу при осмотре, поздравляя его с этой трудной операцией. Но его одновременно мучило то, что голландец теперь непосредственно узнал его мысли. Он сам с помощью находящегося в его черепе мозга голландца мог знать из первоисточника, что последний об этом думал. Не могло оставаться тайной то, что он служил в разведке. Как ему казалось, следствием этого было то, что его обработали электрическим током через металлические части его койки с тем, чтобы он еще больше выдал секретных сведений. Одновременно он постоянно слышал в голове издевательские и неуважительные замечания голландца. Внешне раненый все время был недоверчив, подозрителен и напряжен, он следил за каждым движением своего мнимого врага и почти не спал. Этот бред отношения со слуховыми и тактильными галлюцинациями продолжался около 14 дней. Затем состояние больного изменилось на протяжении сравнительно короткого периода времени, и он смог в течение нескольких часов корригировать свое поведение и отказаться от своих бредовых идей. Потом, улыбаясь, он рассказывал о своих, как он называл их, "опасениях и воображениях".
Этот случай бредового психоза освещает один очень важный момент, а именно, что не после всех травматических психозов, связанных с отеком, остается полный амнестический пробел, охватывающий период психоза. Без сомнения, раненый во время психотического состояния не был в ясном сознании. Мир представлений и ощущений разделялся нечетко, представляемое и воспринимаемое сливалось, внутреннее и внешнее не различалось, как это имеет место при нормальном сознании. Несмотря на это, больной смог вспомнить все существенные подробности.
Очевидно, можно предположить, что переживания и ощущения, окрашенные боязливым аффектом, смогли создать прочную цепь переживаний с регистрацией окружающих событий с такой силой, что они не поддались амнезии. У других больных события, которые происходят в их окружении, не оставляют никакого впечатления, они не имеют особого значения, они к ним не относятся. Однообразие, которое имеется в жизни больницы, не способствует тому, чтобы фиксироваться в сознании как нечто значительное. Даже конфабуляторные включения, которые совершенно не похожи друг на друга, забываются потому, что они не находятся во внутренней связи, как у больных с бредовыми идеями, и не являются частичными актами одного развивающегося действия.
Зутт разрабатывал "нозологические теории" в проблеме шизофрении. Он не ограничился при этом только картинами шизофрении в узком значении слова, а коснулся всех психозов, имеющих бредовые компоненты, и доказал, что содержание бреда может иметь тесную связь с опасностями, коренящимися в жизненном пути и личности человека. Этот автор говорит об "ахиллесовой пяте", при попадании в которую можно толкнуть человеческое существо в сторону создания бредовой системы. На примере военного корреспондента видно, каким образом могут развиться бредовые идеи подобного содержания.
Картины со сценоподобными галлюцинациями наблюдаются также и при острых травматических психозах. От больных с такими психозами можно слышать о грезах, в которых они видят себя в полете, в состоянии парения или в быстром беге на большие расстояния, они испытывают состояние экстаза с безграничным чувством счастья. Мир с его заботами и мучениями забыт, он превращается при полетах в звездных пространствах в пылинку; больные слышат "небесную музыку", которая наполняет их гармонией счастья и несет к богу. Эти состояния экстаза могут быть также связаны с более бедными по содержанию переживаниями. После окончания психоза "возвращение" в мир кажется угнетающим.
Подобные состояния экстаза при открытых ранениях в области теменной доли мозга описывают Берингер и Джанц. Эти переживания длятся только секунды или минуты. У двух наблюдавшихся мною больных с закрытыми повреждениями и позднее травматическим психозом такое состояние экстаза длилось в течение второй и третьей стадии острого психоза. Один больной и позже время от времени испытывал такие кратковременные исключительные состояния, сопровождаемые чувством огромного внутреннего счастья и подъема. Как раз у этого больного можно было заметить некоторое сходство подобных состояний с аурой эпилептиков. Наряду с указанными короткими психотическими состояниями у него также отмечалось выключение сознания и состояние полной неспособности к движению, длившиеся 1-2 минуты.
Приводим историю болезни больного, который обладал необходимой способностью к самонаблюдениям, чтобы изобразить свои переживания.
Больной Г. У., 44 лет. электрик, до ранения занимал ответственный пост на одном крупном предприятии и полностью удовлетворял своих работодателей, а теперь может выполнять только вспомогательные работы.
В 1946 г. был сбит мотоциклом и упал с большой силой на землю, получив при этом перелом основания черепа. Наблюдался симптом "очков". Наступившая сразу же потеря сознания длилась 3 дня. Когда на 4-й день сознание начало восстанавливаться, раненый стал беспокойным, вскакивал с постели, хотя ему было очень трудно держаться на ногах, так как сразу же, как только он поднимался, появлялось головокружение и большая неустойчивость в походке. Лечение вначале усложнилось в связи с нарушениями кровообращения, пульс был напряжен, отмечалась ригидность затылочных мышц, вялая реакция зрачков и горизонтальный нистагм. Вторая стадия травматического психоза характеризовалась очень ярко выраженной сомноленцией. Оставаясь один, больной погружался на целый день в глубокий, но беспокойный сон. Для принятия пищи его приходилось будить и стоило большого труда держать его в бодрствующем состоянии между отдельными глотками. Ночью же, наоборот, иногда случалось, что он не спал и все снова и снова совершенно беспомощно спрашивал о своем местонахождении. При переходе в третью стадию (приблизительно на 5-й неделе после травмы) сонливость днем пропала, и больной стал много говорить о своих неприятных субъективных ощущениях. Он жаловался на то, что не чувствует обычных запахов, но у него в носу все время стоит "тошнотворный запах". Он действительно не был в состоянии узнавать и различать нормальные запахи. Кроме того, у него было впечатление, что он спал, как "спящая красавица". Он считал, что он был по ту сторону мира и что только "сила музыки" вернула его опять оттуда на землю. Он услышал этот зов, когда в коридорах больницы пела группа певцов. При этом возникла уверенность, что это пение было устроено только ради него, чтобы вызвать у него чувство грусти и вернуть его на землю. Он спал минимум 200 лет. Ему кажется, что он библейский старец и что обычные старики по сравнению с его возрастом просто маленькие дети. Он не может установить связь со своими современниками потому, что он происходит из другого времени и мира. Правда, он не умнее других, но у него огромный опыт, которого ни у кого нет, он видит теперь мир в совершенно другой перспективе и обладает способностью "заглянуть за кулисы". Пустоту и ничтожество людей и их целей он видит сквозь тонкую перегородку и все напыщенное и заносчивое заставляет его физически страдать. Он видит насквозь жесты и мимику людей и ему нужно только "поцарапать поверхность", чтобы разоблачить скрывающееся под ней убожество. Движения людей действовали на него, как рассчитанное на эффект позирование. Очень интересным при этом является изображение чувства времени. У больного не было уверенности, что он чувствует отдельные периоды времени и их продолжительность. Он различал только события, которые длились долго или недолго. Недолго — значило 2 минуты, долго — 200 лет. Так, его приступы длились 2 минуты, а его летаргический сон — 200 лет.
И позднее, спустя год после ранения, Г. мало изменился в отношении определенных нарушений функций. Сонливость, беспокойство, сдвиг в ритме сна и бодрствования и дезориентировка во времени и месте исчезли, однако осталось измененное восприятие в зрительной и слуховой сферах, а также нарушения в различении запахов. Оптическое восприятие прежде всего отличалось характером "ненормальной знакомости" или "чуждости" воспринимаемых предметов в такой степени, что давно известное казалось чужим (например, черты лица своей жены и своих детей), в то время как новое казалось знакомым, как будто он знал это из "прежней жизни". В приемной врача, в которую он вошел в первый раз, одна стена с окном и цветком показалась ему совершенно знакомой: эта картина напоминала ему его комнату в Магдебурге, в которой он прожил юношей 7 лет. Ненормально известными воспринимались не ситуации или последовательные действия, а только неживые, статические связи вещей в помещении.
У таких больных провести границу между острым травматическим психозом и хроническими психическими изменениями едва ли возможно. Вначале уже упоминалось, что как раз эпилептические осложнения в процессе лечения особенно способны стирать такие границы. Уже в период острой фазы у подобных больных наблюдаются эпилептические эквиваленты. Поздняя стадия характеризуется настоящими припадками, короткими помрачениями сознания и иногда его потерей. У описанного нами больного при некоторых припадках возникала моторная заторможенность с нарушением фотореакции зрачков и вазомоторной бледностью лица. При абортивных состояниях больной мог еще воспринимать слова своего собеседника, "как будто сквозь вату", но он не мог понять их смысла. Он должен был все время переспрашивать, чтобы не потерять нить разговора. Незаконченность восприятия является причиной того, что он был не в состоянии на что-либо решиться. Чем больше переживаний надвигается на больного, тем больше путает его это обилие чувственно воспринятого. Он "ненавидит", по его словам, солнечные дни, когда ярко освещенный мир позволяет видеть бесчисленное количество подробностей. Наоборот, ему "симпатичны" такие дни, когда туман обволакивает предметы и можно видеть только находящееся в непосредственной близости.
Измененное чувственное восприятие и его переработка не несут в себе ничего бредового, предметы не имеют никакого сверхзначимого отношения к собственной жизни и к собственной личности. Они правильно воспринимаются как таковые. Появляются только частичные свойства амбивалентной структуры, которые относятся к области "свойств личности и значимости". "Структура и строение" не играют никакой роли. Наоборот, структура места и времени, например, не воспринимается больше в их полном значении. Создается впечатление, что больной как будто и не имеет к этому настоящего отношения, что, например, объективное время уступает место субъективному восприятию времени. При мании свойства личности и значимость окружающих вещей получают "сверхзначение". При этом имеют место сравнимые отношения с областью воспринятого больным, но нет ясного отношения к себе. Собственные восприятия, конечно, очень значительны, но не в такой степени, чтобы они могли отодвинуть на задний план все другие переживания, как переживания более низкого ранга.
Относительно бредовой убежденности с соответствующим поведением у больного Г. не может быть и речи. Он чувствует себя изолированным вследствие своего патологического восприятия, оторванным от естественной совместной жизни с людьми и обреченным на одинокое существование. Удивительным при этом является то, что он сам, так сказать, оглядывается на себя и может все описать, учитывая и странности в своих переживаниях. Нарушение обоняния, которое его не оставляет, он характеризует как "колпак с запахом", которым его накрыли и из-под которого он не может больше выйти. Это мучает его и одновременно отчуждает от окружающего мира. С тоской он наблюдает, как кто-то наслаждается у парикмахера запахом одеколона. Он с тяжелым вздохом рассказывает об этих сценах: "Если бы мне хоть раз пришлось снова почувствовать запах, то я бы знал, по крайней мере, что я все еще принадлежу к земным людям".
Этот случай может служить примером острого травматического психоза с состоянием экстаза в начале течения, а также одновременно считаться "хроническим" эпилептическим психозом с участившимися малыми припадками и психическими эквивалентами (в картине биотоков мозга также наблюдались соответствующие изменения).
Бонхоэффер включил сначала в свои первые описания экзогенных форм реакций и эпилептические состояния. Благодаря электроэнцефалограмме мы получили возможность определять психотические картины, относящиеся к кругу эпилептических форм, и по биотокам мозга противопоставлять их как особую форму другим острым психозам. Впрочем, и после открытых черепно-мозговых повреждений (при ранних и поздних осложнениях воспалительного характера) наблюдаются особые состояния эпилепсии со сменой чувства страха и счастья, причем состояния страха намного превосходят состояния счастья по своей продолжительности.
Это ни в коем случае не исчерпывает картин проявления острых травматических психозов. Мы отказываемся от подробного описания вариантов, так как они являются только особыми формами указанных, выше типичных картин. Галлюцинозы (слуховые и зрительные) с относительной ясностью сознания также встречаются у больных и описывались многими специалистами. Частично здесь, видимо, идет речь о комбинациях диффузных повреждений мозга с очаговыми явлениями в височной доле.
Следует упомянуть, что наряду с особыми сумеречными состояниями с легчайшими изменениями сознания и состоянием спутанности с глубоким помрачением сознания наблюдаются формы, которые характеризуются особенной сонливостью. При этом создается впечатление, что нарушение сознания вызывается сомноленцией. В противоположность, больным с помрачением сознания больных с сомноленцией можно на короткое время вывести из состояния сна и тем самым из состояния помрачения сознания. Как только возбуждение извне пропадает, они снова погружаются в сон. Как правило, и в стадии сомноленции, и в период нарушения сознания без сонливости у больного наблюдается амнезия.
Особенно трудным является описание больных, которые отличаются "отсутствием симптомов". Янсен противопоставляет "положительным" симптомам отрицательные. Такая негативная симптоматика может просматриваться.
Спонтанная активность у этих больных отсутствует. В беседе не обнаруживается никаких продуктивных симптомов психоза. При поверхностном наблюдении способность реагировать кажется адекватной и, несмотря на это, такие больные производят впечатление как бы "не от мира сего", они не способны связывать явления, производят впечатление пустых, лишенных фантазии, неспособных связать настоящее с будущим. У них не возникает никаких желаний и планов. Интерес к семье и актуальным событиям пропадает. Собственная инициатива незначительна, больные выполняют по приказу извне только те обязанности, которые приносит с собой новый день. Вызывает удивление, что у таких больных часто отмечается слабое нарушение внимания; при расспросах они легко вспоминают случаи и события прошедших дней.